Подумать над иными причинами, побудившими Сашу обратить на нее мужское внимание. Рая не удосужилась, очевидно, вследствие того, что склад ее ума был отнюдь не аналитическим. За это очень скоро она была наказана десятью с лишним годами жестокой борьбы с мужем за его перевоспитание, в соответствии с раз и навсегда усвоенными ею «правильными» канонами. Борьбы, так и не увенчавшейся успехом.

На самом деле все обстояло совершенно иначе.

Лифт наконец остановился и, тряхнув Бунина весьма ощутимо, разомкнул двери на первом этаже. Пулей вылетев из подъезда, преследователь с облегчением перевел дух и даже перестал ругать Ларису. Никакого лимузина во дворе не было, не было в обозримой близости и какой-либо приличной машины, на которой могла самостоятельно приехать женщина, одетая, обутая и украшенная таким расточительным образом. Напротив, ходячая реклама самых дорогих модельных, парфюмерных и ювелирных фирм, виляя тонкими бедрами и нещадно заплетаясь тощими, но длинными ногами, обутыми в туфли на очень высоких шпильках, медленно ковыляла по пыльной пустынной улочке, направляясь неведомо куда, одна и безо всякой охраны. Впрочем, это Бунина нисколько не удивило: он сам всегда готов был принять и, соответственно, понять чужое нестандартное решение.

«Конспирируется, тля, не хочет светить номера тачки, – сообразил он моментально, – что ж, значит, не такая уж дура, надо с ней поаккуратнее».

– Ночью в Париже даме нужна опора, – быстро и со всем обаянием, на которое был способен, выпалил он первое, что пришло на ум.

Женщина, похоже, ничуть не удивилась и уж тем более не испугалась.

– Мы не в Париже, и сейчас не ночь, – совершенно невозмутимо парировала она и более не произнесла ни слова, однако и руки не отняла.

Бунин ликовал первую маленькую победу.

– Тем более, солнышко, тем более. Разве вы не знаете, что Москва сейчас по уровню преступности сравнима с Чикаго образца сороковых годов?

– Нет. А что такое было в Чикаго в сороковые годы?

– Да Бог с ним, с Чикаго! Нам-то с вами какое дело до проклятых янки? Я осмелился потревожить вас вот по какому поводу: вы ведь сейчас только что от мадам Лоран Леви?

– Да. А вы откуда знаете?

– Вы меня не заметили. Что ж, все справедливо: что я такое в ваших глазах? Пылинка у обочины. Грязь на копчике каблука.

– Не паясничайте. Вам не идет. Теперь вспомнила, вы сидели в приемной. Тоже были записаны на прием? Что, жена бросила бедного зайку или рога наставляет? А? – Она неожиданно фамильярно и весьма ощутимо притом ткнула его локтем под бок и громко, вульгарно рассмеялась высоким визгливым голосом.

– Нет, Бог миловал. Жены у меня, к счастью, нет.

– Ну – нет, а мне-то что за дело до этого? – Истерическое веселье внезапно сменилось у нее холодной грубой злостью.

– Да так, просто к слову, что называется. Я действительно был в приемной мадам Леви, но не как пациент. Я ее ассистент, помощник и что-то вроде заместителя. Собственно, это я привез ее в Россию.

– И совершенно напрасно, между прочим. Баша мадам Леви… кстати, а что это она так хорошо лопочет по-русски? Может, вы просто пара ловких фокусников? Как это: «Гоните ваши денежки…»

– Каюсь, теперь и сам вижу, что напрасно, но разве сразу предугадаешь? Известно же, что русскому – по душе, то пруссаку – смерть… И наоборот, наверное. Там она нарасхват, клянусь честью.

– Нарасхват? Это с чем же, интересно даже? С ее поповскими проповедями? «Даже мысли об этом, не произнесенные вслух…» – Она очень похоже передразнила Ларису, а Бунин снова ощутил легкий тревожный озноб – несколькими минутами раньше он думал о жене то же самое.