Было хорошо работать. Изводить себя, делать что-то простое, тяжелое и полезное. Он бросался на работу с яростью голодного. Но потом приходила ночь, и он опять не мог спать. Было б лучше, если б ее здесь не было. Было б лучше, если б он сам сюда не приходил.

Надо уйти, понял Алишер, иначе он не выдержит. От собак, от Светки, от всего.

С ним жили девятеро холостяков, все кадеты. Они называли дом «общагой». Он тоже пошел в кадеты, но не из желания научиться драться, и так умел. Это позволяло еще убить время. Он подождал, пока все уснут. Оделся. Взял рюкзак, положил в него нож и кусок плохого, сырого хлеба из пайка. Никто не проснулся.

Он вышел на улицу. Луны не было, и он постоял минуту, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте.

И что, вот так уйду сейчас, и все? — думал он.

Али не хотел запомнить Светку радостно бегущей к Антону. Ему нужно было вытеснить это воспоминание другим.

Я пойду к ней. Не проститься. Просто к ее дому. И буду всю жизнь помнить ее спящей в нем, и она будет Светкой, не моей и не его, а спящей.

В доме Кошелевых горел свет.

Услышу ее голос и уйду. Сохраню услышанное слово, отпечатаю его в голове и буду вспоминать ее через это слово, оно станет ключом к ящичку памяти, где хранится Светка.

Он подошел ближе, там говорили глухо, он слышал гул, но не мог разобрать ни слова. Уже хотел уходить, как кто-то прямо над его головой открыл форточку, и оттуда вышел теплый, дымный воздух, запахло сигаретами.

— Больше не открывай, не надо! — Он узнал голос Винера.

— Пэ-пусть п… п… пэ-роветрится! — Это был косоглазый, Сашка Погодин.

— Господи, вот ты запуганный! — сказал Антон Винеру и пошел к окну.

Алишер прижался к стене. Кошелев выглянул, пощупал темноту взглядом и пошел обратно.

— …Чем дольше мы ждем, тем труднее становится. Люди его боготворят уже… — Это был Винер.

— Может, и нам стоит? — вступил Антон. — Нет, серьезно! Мне самому страшновато при его прогонах, но с точки зрения выживания он делает толковые шаги. Сегодня за час так толпу сплотил, баб можно было с голыми руками на Головина пускать, порвали бы.

— Т-тебе п-понравилось? — иронично и зло поинтересовался Погодин.

— Оставлять его нельзя, — густой хрипловатый голос принадлежал здоровому хохлу с усами, как его, Бугриму. — Такие разговоры всегда плохо кончаются.

— Может, договориться? — Алишер узнал Игната.

— Нет! — снова Винер. — Нельзя. Вы видели, как его толпа любит? Вы видели, во что он нас ставит? Убить, сейчас, немедленно. Вопрос как оформить. Нас подозревать не должны.

— Он к реке молиться ходит, — сказал Карлович, — я видел. Садится к березе и глаза закрывает. Подойти, и в шею.

— Ты, что ли, резать будешь, умник? — пробасил Бугрим.

Все знали, что убивать будут они с Антоном, у других не получится.

— Надо будет, я убью, — спокойно и с достоинством сказал Карлович.

В комнате воцарилось молчание, а потом все разом засмеялись неожиданной храбрости Карловича.

— Карлыч, от ты, оказывается, вояка, — подзуживал Бугрим.

— То, что Сергей пытается строить, пахнет фашизмом, — продолжил Карлович, не обращая внимания на смех. — А фашизм — политический принцип дьявола. Мы не можем быть спокойными нигде, пока его не остановим.

— Антон, что с оружием?

— В охране сейчас пятьдесят два человека. Мы с Бугримом пробивали, не в лоб, конечно. Они нас поддержат.

— Стволов?

— Тридцать пять.