— Я пойду с тобой, и не говори ничего!

Она пошла с Антоном, а Аревик — с Мишей. Обе были заплаканы, веки набухли, глаза красные. И Сергей тоже плакал, когда молился.

Из оружия им дали ножи. В мешки и рюкзаки торопливо насовали продуктов. Вывели к задним воротам.

— Ближние деревни заняты, — сказал Гостюхин, — идите дальше, в сторону Яшина.

Они готовы были идти.

— Погодите! — сказал Сергей. Он опустился на колени и поклонился, коснувшись лбом земли. — Простите меня.

* * *

Они шли всю ночь и все утро, и потом весь день. Крайневский пояс безопасности охватил круг в двадцать километров, с лагерем в центре. С Мишей идти было трудно, никак не могли приспособиться к его шагу. Наконец Бугрим сказал:

— Та ну тя, Миша… — и забросил его на плечо.

Миша возмущенно забарабанил его по спине, прося отпустить, и Бугрим согласился с одним условием: если понесет Мишу на закорках. На том и порешили. Двигаться стали быстрее.

— Надо носилки сделать, — предложил Антон.

— Та, носилки… Он килограмм сорок весит. Молчал бы, я б его вообще не замечал.

Проходили деревни, заселенные волоколамскими. Кошелев, учивший посельчан из деревень пояса военному быту, не мог сдержать довольной ухмылки. За ними наблюдали, но наблюдавших не было видно, и только когда их, узнав, окликали, они замечали дозоры.

Правду не рассказывали. Говорили, выделились, ищут жилье.

Попались две выжженных деревни. Жить в них было невозможно.

— Скоро Яшин, — сверился с картой Бугрим, — там Головины.

— До Яшина еще четырнадцать километров. Вот… Вереинка, мы сейчас в нее идем?

— Да.

Вереинка, хоть и вытянулась вдоль дороги двадцатью домами, уцелела. Людей не было. Дома были разграблены, стекла выбиты.

Решили заночевать. Нашли дом с хорошей печкой, как могли вычистили, подмели пол, заделали дырки окон, где досками, где тряпьем. Набились в комнату и надышали, натопили так, что скоро уже убрали одеяло с окна, чтобы впустить свежий воздух.

— Ну что, надо обсудить, наверное… — подал голос Миша.

Все молча двинулись, показывая, что готовы слушать.

— Я понимаю, сейчас кажется, катастрофа, все плохо, но… я, на самом деле, рад. Правда. Не могу объяснить почему.

— То же самое, — сказал Бугрим, — хоть и проиграли. А то неопределенность какая-то, ни туда, ни сюда.

Все закивали.

— Здесь дышать легче, — сказал Карлович.

— Кэ-как горб с-со спины, — добавил Сашка Погодин. — Я все с-смерти его хотел. А с-сейчас не хочу. Отпустило. Не дал бэ-бог убить!

После фразы все замерли, а потом грохнули хохотом. Смеялись долго и за вечер не раз вспоминали. Они поговорили еще о пустяках, вспоминали ночь, чувствуя облегчение, что остались живы. Потом реплики стали реже, а еще через пару минут все замолчали. Антон чувствовал, что молчание заострено на нем, все ждут его слов.

— Ну, что… Карлыч сегодня правильно сказал: мы нигде не можем быть спокойны. Мы ушли. Но это не значит, что он победил. Земля Мишина. Я понимаю, сейчас об этом смешно говорить, но это так. И людей, которые остались, спасать надо. Сергей хороший человек. Он мой друг. Думаю, я имею право так его назвать. Но он болен. И тысяча человек стали заложниками его больной психики. Скоро их будет больше, и я не думаю, что он излечится.

— А при нем еще Сева, — добавил Карлович.

— Да, — Антон сам собирался это сказать. — Нет гарантии, что он не начнет казнить несогласных.