— Кто я?

— Ангел.

Сергей засмеялся. Ксюшка смотрела серьезно. Глаза у девочки были старые.

— Ангел воинства его. Ты избран. В ангеле, как в человеке, как во вселенной, двое борются. Ты выбрал. Этот, — мотнула головой в сторону, куда ушел Крючков, — не оставит, не надейся. Тебя не искусил, начнет других подсылать. Кого-то знаем, кого-то нет.

— Миша?

— Чужой.

— Антон?

— Павший. Душой с нами, а по факту — видишь что творит.

Говорили долго, перебрали многих. Потом стала учить его Слову.

— Учись быть сильным и жестоким, — говорила Ксюшка, — Бог есть бескомпромиссная любовь к ближнему. Познав ее, нельзя смотреть, как кому-то плохо. Надо идти и бороть Зло.

— Начни с детей, — голос ее был звонкий и старый в то же время, — терпеливо веди их дорогой, с которой сам оступился. Учи их — бог в зеркале, а не в небе.

Иногда по ее лицу пробегала рябь, его края дрожали, как в плохо настроенном телевизоре.

— Что будет дальше?

— Все предсказано. Придет лжехристос и искусит народы. Будет битва. Ты будешь сражаться. Помни, кого посылали в мир до тебя. Их кровь в тебе. Их дух.

В душе Сергея появилась окрыляющая мощь. И страх, что не справится с задачей.

Она долго учила его в этот раз. И потом, когда он приходил к ней, тоже. Она говорила ему, что и как сделать, как с кем поступить. Потом, в лагере, ему было плохо и больно от непонимания людей, от их противодействия, но он знал, ради чего живет, а здесь ему говорили — все правильно.

* * *

Алишер с трудом отделался от Лехи Буркина. Тот предлагал нести Слово вместе, работать парой. Я бы тебя в напарники не взял, даже если бы уличный сортир грабил, подумал Али. Сделал скорбное лицо, наплел о личном подвиге и распростился с Лехой у развилки, где дорога расходилась одним концом на Кимры, вторым — не пойми куда, к видневшейся на горизонте деревне без названия.

Али пошел к деревне. У него был нож, и он выломал в лесу хороший крепкий сук — от собак. А что теперь, прятаться? Будут лаять, он им полает по бокам.

В деревне жили волоколамские. Пришлось снова состроить постную мину и поговорить о Слове. Язык у Али был подвешен, и получасовой проповедью он развел волоколамских на теплый ночлег (положили на печке) и хороший, с учетом обстоятельств ужин — накануне вытащили из силков зайца.

Он по-прежнему парился насчет Светки, но отдалил боль от себя. Отнесся как к ране — ну, ткнули ножом, предположим, в плечо, что ж теперь, орать двадцать четыре часа в сутки? Поболит, перестанет. Он успокаивал себя, болело страшно.

Али ушел из лагеря, потому что не терпел несвободы. Там нужно было пахать, а он был уверен, что и так проживет. Все эти прогоны со Словом его не трогали, и Сергею он не был ничем теперь обязан. Откупился выше крыши, даже чересчур.

За этими мыслями он заснул, а проснулся, услышав голос. Тот сказал прямо над ухом: что разлегся? Иди расхлебывай. Спасай кого предал. По твоей же логике.

Алишер слез с печи, оделся и вышел в ночь. Небо было расцвечено мириадами звезд, и мерзлая земля звенела под ногами.

* * *

Глаша чуть не вскрикнула, увидев Сашку. Он сидел в кустах, отодвинув ветки, чтобы она его видела, и приложив палец к губам, чтобы не издала неосторожного звука. Он знал их любимый маршрут прогулок — от ворот вдоль реки к полям, и свернуть по второй тропе к орешнику. Он часто ходил здесь с ними, у Сергея на это времени не находилось.

Сашка поманил ее рукой.

— Никита, смотри, чтобы не шел никто, — шепнула Глаша, пошла к кусту и присела на корточки. — Здравствуй, Саш! Как ты?

Сашка усмехнулся и поднял кулак с оттопыренным пальцем:

— П-пэ-п… привет, Рэ-родинка.