— Почему Светлана? — захрипел коктейлем через трубочку. — Чем предкам насолила?

— Схватка генов. Мама русская, папа узбек. Родилась светленькая, глазки голубенькие, как фары, на поллица. Месяц радовались, потом папина порода поперла, — пожала плечами. — Here I am. А ты кто?

Он не знал, как ответить. Обычно назывался цыганом — это нравилось девушкам, но ей врать не хотелось.

— Понятия не имею. Но явно твоих кровей.

Общего у них оказалось цвет волос да раса. В остальном — Юг и Север, лед и пламя. Она — дочь миллионера, скачущая по клубам, особнякам и частным школам, как антилопа, отбивающая копытцем золотые монеты; он — ворюга и мошенник, фармазон, остающийся на свободе благодаря обаянию и продажному лоховству московской милиции.

Он привык обольщать женщин в полчаса, она приучилась обламывать клубных ловеласов двумя фразами. Через пять минут они поссорились, хором, не сговариваясь, бросили собеседнику прощальное «Fuck you» и разошлись. Вернее, ушел он, Светка осталась на диванчике, выставив вослед его спине наманикюренный, грациозно оттопыренный средний пальчик.

Но он снова хотел увидеть Светку, поэтому спер ее телефон — и улыбался последним, выходя на улицу.

Ей было шестнадцать, ему — восемнадцать. Он стал ее первым мужчиной, она — его первой любовью.

Она была хулиганкой хлеще его. Стырить тряпку со штрих-кодом в бутике и бегать от шкафов-охранников по эскалаторам и лесенкам молла — было ее идеей. И играть на Тверской, у памятника Пушкину, на гитаре, собирая мелочь в помощь пострадавшим от кризиса олигархам тоже было ее фишкой. Али не мог понять, зачем она это делает, и путем долгих размышлений пришел к выводу — просто она такая. И все. Она не терпит мира скучным. Потому что мир не скучный и не веселый, а такой, каким делаешь его для себя. Она делала мир счастливым, веселым и радостным, и один миг не был похож на другой.

Она носила смешные шапки, перчатки с обрезанными пальцами, утыкала одежду значками с дурацкими надписями, а когда отец не пустил ее на вечеринку, сделала на следующий день татуировку в низу шеи, у левой ключицы. На нежной, шелковой коже, чей запах сводил Али с ума, было выведено затейливой прописью: «Human Inside». Каждый раз как Свете казалось, что ее притесняют, она дергала ворот вниз, и зло смотрела на обидчика, пока он читал фразу.

Она сбегала с уроков, чтобы быть с ним, он забивал на работу. Светка любила Лондон, балет и сериалы о врачах, Алишер любил читать. К чтению пристрастился, когда работал «на дырках» по поездам. Начищал медные кольца, что они блестели не хуже золотых, и продавал по поездам, проезжающим через Москву. Лучше всех брали упитанные тюменцы в норковых кепках. Пассажиры оставляли книги, и Алишер, если в вагоне не удавалось сбыть ни колечка, ни цепочки, стал прихватывать книгу. Так и пошло. Вскоре не мог обходиться без романа и испытывал чувство гложущей неуверенности, не имея книги под рукой — подельники смеялись.

Светку без памяти любил отец. Жесткий и властный в бизнесе, несчастный в браке, с дочерью он позволял себе быть нежным, почти сюсюкал. Никак не мог признать, что выросла, опекал как маленькую.

У Алишера родителей не было. То есть, конечно, были, не мог же он взяться из воздуха или спрыгнуть со страниц книги (когда играли в литературных героев, Светка выбирала ему Питера Пэна), но все их участие в отцовстве/материнстве ограничилось актом любви и родами. Более они в жизни Алишера не обозначились никак. Он не вполне считал себя и Алишером, поскольку имя ему досталось от наставника, Юры Глобуса, только в девять. До этого его звали «эй, ты!».

Юра научил его бегать, потому что менты толстые и ленивые, и драться, потому что терпилы иногда догоняют. Он развил в Алишере талант общения — нет ничего такого, чего нельзя добиться от человека лестью и обещаниями, говорил Юра.