Красота же Маши забивала ее индивидуальность — часто люди парадоксально забывали ее лицо, стоило отвернуться, в памяти оставалось что-то голубоглазое, светловолосое, белозубое, холодное, будто виденное прежде в миллионе реклам.

Она проснулась в семь. Не стала смотреть на часы — доверяла никогда не подводившему чувству времени. Встала неслышно, осторожно. Прошла к стопке вещей, сложенных прямо на паркете из искусно состаренного беленого дуба. Чтобы не терять времени утром, она всегда с вечера аккуратно складывала одежду в одно место, и многих это забавляло. Но Марии так было удобней, и плевать ей было на чей-то смех.

Она влезла в узкие, невесомые шелковые трусики, помогая себе движениями таза и бедер. Они объяли ее, невидные, будто нарисованные на коже карандашом. Натянула телесного цвета топ и влезла в колготы, чуть согнув ноги в коленях, что на миг сделало ее смешной, похожей на лягушку.

Пришла очередь брючного костюма. Когда она возилась с молнией, одеяло на кровати зашевелилось, и из-под него вылезла взъерошенная голова вчерашнего самчика.

— Это что такое?

— Мне на работу.

— А кем ты, кстати, работаешь?

— Киллершей.

Вчера он случайно увидел ее пистолет. Хотя какой случайно, кого ты, Маша, обманываешь? Ей нравился этот момент, она ждала и предугадывала его — когда за первым, пробным поцелуем следовал второй, дерзкий и открытый; самчик тянулся к ней, придвигаясь по дивану, гладил ладонью ее грудь, не для ощущений, а проверяя реакцию; ободренный, тянул руку дальше, за спину, чтобы привлечь Машу к себе — и останавливался, нащупав пистолет.

Маше нравилось выражение глаз мужчины в эту секунду — с них слетала томная поволока, призванная мгновением ранее растопить ее сердце. Они становились смешными, куда что девалось. И Маша, обозначая смену ролей, обвивала рукой шею самчика и тянула его к себе, а он, озадаченный, упирался, как бычок, пытаясь что-то выяснить сквозь поцелуи.

Она всегда пользовалась ими, не наоборот. Охотилась в барах на тридцатилетних московских мальчиков. Красиво постриженных и одетых, дорого пахнущих самовлюбленных дурачков, с широкими, плечами под тканью модных пиджаков.

Мария продела руки в узкие ремешки наплечной кобуры, заказанной в Италии, изящной, как все у нее. Самчик присел на постели, зевнул, потряс головой.

— Может, кофе?

— Правда опаздываю. Спи, заяц.

— Оставь хоть телефон.

— Пиши. Семь, девять, восемь, четыре, ноль, пять, один.

В прихожей сплоховала, не найдя сразу застежку туфельки. Пока нащупывала пальцами золоченый гвоздик и подходящую ему дырочку на ремешке, парень поднялся с кровати и пошел к ней. Ноги остановились в метре от ее лица — она по-прежнему сидела, склонившись, на низкой полке в прихожей.

— Это не твой. Там какой-то мужик, ни о какой Ире ничего не знает.

Прикусила язык, чтобы не сказать, что она тоже. Забыла, что представилась вчера Ириной. Как, кстати, его зовут?

— Было здорово, не порть, ладно? Помоги лучше…

Он опустился на колени и быстро и хватко застегнул туфли. Запустил пальцы под брючину и погладил ногу. Она потрепала его по щеке и вышла.

Ей нравилось уходить с утра, пока самчики еще спали. Так разом освобождаешься от неудобняка случайного секса.

Насчет того, что было здорово, Маша соврала. Вчерашний любовник слишком был озабочен ее оргазмом, чтобы быть по-настоящему хорошим. В его манере сквозило желание угодить, угадывались советы глянцевых журналов; откатившись от Марии на свою половину кровати, он смотрел на нее, тяжело дыша и ожидая оценок.

Заехав домой, приняла ванну, довела себя душем до короткого, быстрого оргазма, чтобы снять накопившееся и неразрешенное ночью, потом оделась и поехала на переговоры.