Я не буду никуда звонить. Никаким ментам. А как же другие де… Я не буду никуда звонить, точка! Забуду его и эти пятнадцать минут, потому что соприкоснулась со злом, и не надо его будить, оно не любит, когда его будят, и поворачивает к разбудившему свой лик.

Как бы плохо ты ни думала о мире, ты ему льстишь, повторяла Маша, успокаиваясь чужой формулировкой. Она вспомнила, где еще видела такие глаза.

Пятнадцать лет назад она с подругой ехала в Пицунду, в поезде; спонтанный, авантюрный шаг, но сдали сессию и радовались, дуры молодые, все было по плечу, весь мир; взяли плацкарту, но поезд был пуст и перешли в купе; выходили на маленьких станциях купить картошку в газете, или пирожки у бабок; все было хорошо, пока датый худой мужик лет сорока с расплывающимися, как старые чернила, тюремными мастями на пальцах не выгнал второго соседа и стал петь под гитару, разглядывая девчушек, которым едва исполнилось восемнадцать; пил коньяк и заставлял их пить; уходил в ресторан за догонкой; а они сидели, как кролики, боясь пошевелиться даже когда его не было; он все сильнее напивался, потом стал расстегивать ремень, путаясь, и наконец — хлясь! — открыл со смачным щелкающим звуком, который Мария помнит до сих пор; обе плакали и бесполезно скулили о каком-то «не надо», и тогда он ударил подругу Марии по щеке, и звук был как от ремня; и все происходило при закрытой, но не запертой двери; по проходу, шатаясь в такт ходу поезда, ходили люди, звенела ложками в стаканах проводница; за окном проносились поля и полустанки; и в глазах его было то же выражение, которое Мария видела сегодня у водителя, попутчика, лунатика; тот же взгляд на тебя, как на насекомое, как на вещь.

Смешно вспомнить, их спас немой — из тех, что ходят по вагонам с газетами, заходя на одной станции, сходя на другой. Он открыл дверь, оценил картину и протяжно замычал, замахав руками кому-то в проходе. Сбежались пассажиры, проводники, вызвали линейный наряд. Пьяный попутчик сразу стал мелким, угодливым и попытался обратить все в шутку, а молодой парень из соседнего купе, воодушевленный его беззащитностью, плачем девчонок и поддержкой толпы, дал ему в морду.

Надо выпить, чтобы прийти в себя.

К Имомали добралась в хорошем подпитии. Мелькнула мысль зайти в какой-нибудь двор и купить у малолетнего шныря дудку «тантры», но это было бы совсем ребячеством.

Чего я точно сегодня не буду делать, так это спать с ним, повторяла про себя, подъезжая на Профсоюзную. Машину заказала из кафе, попросила водителя-женщину. Ни с кем не буду спать, ни за какую самооценку.

— Маша, не подумай превратно, — сказал Имомали десятью минутами позже. Сидели в столовой, он ел, а Мария, отказавшаяся от угощения, пила мартини, второй бокал. — У меня дочке шестнадцать.

Стук ножа и вилки о фарфор, скрип — когда резал мясо.

— Она с парнем встречается, неподходящим.

Удар, удар, удар — гоняется вилкой за ускользающей по тарелке зеленой горошиной. Наконец поймал — торжество на лице. Победитель.

— Жулик, гопник мелкий. Останется с ним — пойдут наркотики, трах, пьянство. А у меня репутация. Мне эти варианты с желтой прессой могут помешать.

— А чем я могу помочь?

— Пусть исчезнет. Но чтобы со мной не связывали. Не то Светиным врагом стану, а я ей друг.

Подавил отрыжку, прижав кулак ко рту.

— А ваш друг, Зыков?

— Не хочу быть ему должен. Лучше тебе.