Захватив вчера город, демонстранты не сумели распорядиться победой. Никто не знал, что с ней делать, да не за ней и шли. Лидеров, подбивших народ на демонстрацию, здесь не было. Их помощники, занимавшиеся организацией, предоставившие автобусы, плакаты, объяснившие маршрут — потерялись уже с началом стычек.

Женщины с детьми потянулись домой, но скоро вернулись, обеспокоенные. Успевшие перегруппироваться снежки вместе с наци, ментами и моровцами теперь, по новой тактике, не будут давать вернуться, попытаются задержать мятежников в центре.

Молодежь стала бить витрины. Старшие пытались их остановить, но без признанного авторитарного лидера сделать это оказалось невозможным. Стали напиваться, бить камнями окна нижних этажей. На Октябрьской вломились в «Спортмастер» за кроссовками, нашли прячущихся в подсобке продавцов. Парней забили тем, что попалось под руку — блинами от штанг, коньками, а девушек насиловали, долго, даже когда армия очистила улицы, но еще не пошла по подъездам.

Еще до того, как появилась армия, толпа стала рыхлой, аморфной. Яростное веселье победы уходило, у горла собирался комок от мысли, что будет дальше. Теперь выяснилась их неоднородность. Они были люди разных наций, разного положения, приехавший в Москву месяц назад таджик не мог найти общего языка с азербайджанцем, считавшим себя москвичом по праву рождения.

Люди стали расходиться. Менты пропускали тех, кто шел поодиночке или группами не больше трех. Даже если бы они их и задержали, сажать было бы некуда. Но во дворах, на подходах к дому, их ловили, избивали, а иногда казнили снежки или гопники.

Последняя часть противостояния получилась наименее драматичной. Генералитет добился компромисса с президентом, и войска стали теснить мятежников. Те не сопротивлялись, основной массой послушно следуя доносившимся через громкоговоритель командам офицеров.

Отдельные очаги сопротивления подавлялись быстро и жестко — по ходу колонны слышались то там, то здесь хлопки одиночных выстрелов, реже — короткие автоматные очереди.

Их собирали на Калужской, отделяли детей и женщин. Мужчин гнали дальше, по Ленинскому, в область. Все, кто мог держать оружие и охранять порядок, были здесь — милиция, армия, регуляторы из МОР.

Девать их было некуда. На всех инструктажах говорили о зачинщиках и лидерах, и взять хотели пять-шесть тысяч, а этих оказалось двести сорок. Офицеры сидели и совещались, и чесали затылки, пока генерал Якимов волевым решением не приказал отсечь голову колонны, лидеры все равно там, а остальные пусть расходятся.

В область повели семьдесят тысяч, и это все равно было много. Отпустили еще половину, через час — еще, и оставшихся семнадцать тысяч довели до Бронниц, а там в концлагере сказали — вы охуели? Мы на три тыщи рассчитаны. Где мы их будем хоронить?

* * *

Сашка Погодин чувствовал неладное с утра. Будто ушел из дома и утюг не выключил или воду не закрыл. Но он был у себя, в квартире, каждая деталь в которой подбиралась с целью произвести впечатление на девушек. Смотрите, какой я стильный, и квартира у меня сплошь минимализм, вишневый венге, Армани Каса и Япония. Каждая вещь соответствовала цвету пола, текстуре обоев, модной тенденции, но не Сашке. Это был дом напоказ. Он в нем не жил, он здесь баб трахал.

Дело в Родинке, думал он. Она закрылась. Пытался вызвать на разговор — уходила. Отношения, казавшиеся до этого светлыми, наполненными счастьем и обещанием счастья еще большего, подернулись мутью недомолвок. Он перестал ощущать их единство.

Оставался секс, которым Родинка стремилась заполнить встречи. Ведет себя со мной как с раковым больным, которому боятся сказать диагноз, думал Сашка, лежа с ней в минуты после и кожей ощущая неуют общего молчания.