Вдруг на мобильнике, не ловившем сеть с позавчерашней ночи, появилась елочка. Сергей бросился набирать Глашу, но елочка опять исчезла.

— Ты, — сказал Сергей Крючкову, без толку нажимая на клавишу вызова, — проекция моего ума. Тебя нет в природе. Я заметил, у меня как только обостряк какой, сразу ты являешься.

— Ну, а хоть бы и так. Но смотри, я один являюсь! Второй-то не торопится, напарничек мой, а? Нужен ты ему… Привык, что к нему приползают, а самому зад оторвать — гордые мы!.. си на небеси, мазафака!

Сергея передернуло.

— Ой, а че это мы дергаемся?.. Главно, носить на себе орудие пыток — нормально, да? — Он постучал себя в солнечное сплетение. — А если б его повесили, ты бы виселицу таскал? И этого, с языком на плечо? Или, прикинь, ему голову отрубили? Такая плаха, и башка, с кружком внизу, как у окорока… Не, че-то гоню, с пацанами тантры дунул на вокзале с утра… О! Электрический стул, и пена изо рта из брюликовой пыли, нормально? А серьезно, есть фишка: если рисуешь, как человеку больно, ему в натуре больно. Вуду-тема, они там куколок иголками… Если так посмотреть, получается, вы бога своего две тыщи лет дрючите миллионократно, немилосердно. И то, что на Голгофе было, это детский лепет для него, перышком по пяткам, а потом — вот реальные пошли мучения. Вы его и тогда казнили, и щас продолжаете. Каждый миг ему миллионы гвоздей в руки, и колючек в лоб — фабрики отливают, художники стараются, чтобы понатуральней, кино вон снимают… Вы его две тыщи лет распинаете, чего б ему не осерчать? Любой бы взвыл.

— То ты змий мудрый, то гопник, — Сергей не слушал его, глядя в окно, — сам-то определись.

— А это, мил человек, от тебя зависит. Думаешь, я образы выбираю? Не-а. Прихожу в том, в каком человек меня ждет. Захотел папу мудрого — вот тебе папа, захотел пацана уличного, каких ты всю жизнь ссал — вот он я, приехали!

…Электричку откладывали. Сергей порывался ехать на попутках, но его отговорили. Из Москвы доходили разные слухи, и держаться стоило поближе к людям. Отправились под утро.

— А с твоей точки зрения вообще форшмак. Если проекция. Знач, вот они, твои мыслишки затаенные. Это не я тебя искушаю. Сам таким хочешь стать и не решаешься. Мужик же, по сути — грязная скотина, ты понимаешь, о чем я… Знаешь, что мужику нужно, чтобы стать дьяволом? Расслабиться. Серьезно. Я — это мужское начало, Он — женское. И в тебе сейчас баба с мужиком рубится — мужик хочет послать все на хрен и жить как хочется, а баба уговаривает: люби жену, береги семью, будь добреньким! А на самом деле они ж тебе не нужны. Сына ты не хотел, жену не любишь…

Сергей дернулся и посмотрел на Крючкова раненым взглядом.

— Откуда знаю? — с улыбкой потянул тот. — Так я же — ты, Сережа. Ты сам.

Крючков, сложив ножик, встал и пошел к выходу из вагона. На ходу запустил палец в нос, скатал козявку в шарик, и запустил ее щелчком в стекло.

— В нужное время в нужном месте, братэлло! — крикнул, не оборачиваясь.

Сергей остался в вагоне один. Состав в Москву шел пустым.

Когда поезд, зашипев и дернувшись, остановился на полустанке 32-го километра, рядом остановилась электричка из Москвы. Она была набита под завязку. Люди стояли в проходах, влипнув друг в друга, образуя слитную человеческую массу, и в глазах их был страх.

Выйдя на Савеловском, Сергей на минуту привстал к толпе, собравшейся под висящим на кронштейне телевизором в кафе.