Неужели обманула? Какая же загадка управляет душой этой женщины, что даже за одиннадцать лет изматывающей, исступленной любви он не смог разгадать ее?

Не стал долго разглядывать Глашу — это казалось чем-то не очень чистым, чем-то исподтишка, будто он каким-то образом использовал ее беззащитность.

Пошел на кухню и выпил еще водки, понимая, что любовь проявляется острее не в момент физической близости, не в сексе и сплетении пальцев, не в стихах и балладах. Высшую любовь познаешь, охраняя сон своей женщины и ребенка.

К вечеру проснулись. Глаша чувствовала себя разбитой, и Сашка с трудом уговорил ее выпить пятьдесят граммов. Никита выклянчил у матери мультик. Она сдалась, решила побаловать, хоть и понимала, что нельзя ему сейчас. Сашка принес в детскую плеер, подсоединил к маленькому телевизору, и они втроем посмотрели «Тачки» и всего «Винни-Пуха». Вот от этого я бежал все эти годы, думал Сашка. И неужели случайный пьяный трах и гудящая с похмелья голова лучше того, чтобы сидеть с семьей, обнимая жену и сына, и смотреть мультики? Какой же ты дурак, Саша.

Никита долго не мог уснуть, выспался днем. Пока Глаша его укладывала, Сашка смотрел новости. Говорили, что все хорошо, но нельзя выходить на улицу. В Европе слажали только итальянцы, у них все вышло из-под контроля. Немцы были молодцы. Французы называли задержанных интернированными. Их лагеря были похожи на дешевые гостиницы, в каких Сашка жил студентом, путешествуя по миру с двумя сотнями баксов.

Показали репортаж из Африки. В Судане воевали племена. Вожди были убеждены, что богов можно остановить жертвенной кровью, и пленников с врагами вырезали всех.

Если бы богов можно было так умилостивить, думал Сашка!

Водка кончилась. В баре он нашел ликер и пил его из бутылки, не разбавляя. А, может, правы суданцы? Может, бог — алкаш? Только бухает не что-нибудь, а кровь, проливаемую в его имя? Все его существование всегда сопровождалось кровью, единственной причиной которой был он и его учение. Шесть тысяч лет он держался, бухал по две стопочки в столетие, иногда срывался, уходя в загул, как с тридцать девятого по сорок пятый. После Хиросимы подвязал, не больше пары пива, а сейчас его прорвало. Выдернуты зашитые торпеды, снята психологическая блокада, нет рядом ворчащей жены — и он хлещет кровь тоннами, и не может остановиться, пока не отключится и не грохнется на пол в своих небесных сферах.

— Поехали ко мне. Оставим ему записку.

Она молчала.

— Мы же собирались это сделать. Когда он там освоится. Ты говорила, ваш разрыв — дело решенное, и так будет легче, если сначала вы месяц-другой поживете отдельно. Для этого ты и согласилась с ним ехать. Помнишь, мы обо всем этом говорили?

Она опять молчала, и Сашка стал понимать, она ждет, чтобы он сам подошел к очевидному и озвучил его.

— Старая песня? Ты меня обманывала, не его? Правда, ехать собралась? Родинка, мы проходили уже! Не раз, не два. Помнишь, как после свадьбы ко мне прибежала? Мы — семья, я, ты, Никита, он ширма. Как бы мы ни разбегались, нам все равно вместе быть!

— Саша, говори тише. Я Никиту еле уложила.

Он замолчал.

— Я буду с Сергеем, я решила.

— А я все скажу, я не могу больше. Думаешь, он простит?

— Буду просить. А выгонит — к тебе не пойду. Хватит. Это болезнь, никакая не любовь.

Она пошла в комнату, примирительно коснувшись его плеча.

Сашка не признавал в Сергее соперника, даже был благодарен ему. За Сергеем было удобно прятаться. Сергей был тем, что мешало Сашке жениться, вопрос «а как же Сережа» останавливал их с Глашей от того, чтобы пойти дальше.

Но теперь Сашка понял, что все эти годы в Глаше шла борьба, и она не любила его, обманывая Сергея, а выбирала из них двоих, и теперь выбрала.