Бронеход сбавляет скорость: ковчег. Надо бы радоваться, что мы добрались живыми, но меня вновь сковывает тоска. Каждый раз, когда отправляюсь на задание в другую базу, тайно надеюсь встретить его. Хотя, знаю, это невозможно. Но… Среди беженцев или новобранцев. А может, замечу знакомую фигуру на вылазке в пустыню, среди каравана цыган. Но у Вселенной, видимо, другие планы на наш счёт. Самое ужасное, я даже не помню его лица. Не помню лица человека, которого люблю. Да. Я до сих пор его люблю. Я помню лишь счастье: короткое и яркое, будто из того мира, где всё ещё снимают кино.

Я помню квартиру в разрушенном городе, где мы жили: одна комната и ванная, где когда то была вода; закуток, который когда то именовался кухней. На окне кухни осталась истлевшая занавеска с белыми цветочками. Когда мы выставляли стекло, занавеску поднимал лёгкий ветерок, и её края светились в дневном свете.

Мы носили воду из колодца, что был вырыт в парке. Вернее, вырыт там, где раньше был парк. Об этом свидетельствовали сухие пни, торчащие из растрескавшейся земли. Однако все жители гордо именовали это место парком. Окно с занавеской как раз выходило туда. Так что у нас с Рустамом действительно был парк. К колодцу обычно выстраивалась длинная очередь. Мы вставали до рассвета, чтобы набрать самую чистую воду.

Кто и когда выкопал колодец, было загадкой. Говорили, будто герой из соседнего района ещё полвека тому назад отремонтировал старый экскаватор и спас людей от смерти. Кто то полагал, что просто пробили дыру в подземное водохранилище. А может, колодец – воронка от старого взрыва. Не знаю. Самое главное – вода была. Бо́льшего нам было и не нужно. Летом, конечно, её становилось меньше. Тогда мы удлиняли верёвку нашего ведра. Она была из перекрученного каната, шершавая. Её где то раздобыл Рустам.

Бронеход останавливается и с лёгким шипением примагничивается к спрятанному среди песка лифту. Мы начинаем спускаться под землю. Песчинки отскакивают от бронированной обшивки нашего транспорта, и горизонт поднимается всё выше и выше, пока окно не поглощает чернота.

В моей памяти всплывают редкие прогулки под звёздами. Над городами, над тем, что от них осталось, небо почти всегда затянуто серой пеленой. Но иногда оно проясняется. Почему то чаще это случается ночью. Из за кошмаров я всегда плохо спала, и, когда мне доводилось увидеть в окне ясное звёздное небо, я будила Рустама, и мы шли гулять. Мы гуляли среди развалин, взявшись за руки. Гуляли под звёздами. Сверкающая лента Млечного Пути пересекала небосвод, и я говорила Рустаму, что звёзды – это далёкие миры. И эти самые миры освещают наш мир, как и он своим серебристым светом освещает их. Рустам улыбался и называл меня небесным ангелом. Небесным ангелом с солнечными волосами. А я думала, что мой ангел – он. В его чёрных бездонных глазах – целая Вселенная. В Рустаме было нечто особенное, родное. Даже когда я не видела его лица, я чувствовала, как он улыбается. А как он произносил моё имя… Лишь в его устах оно приобретало смысл, особое значение. Другие, даже Виктор, произносят моё имя сухо. Произносят никак. А Рустам… Он знал, по настоящему знал, как зовут меня. Наверное, он познал тайну моей души. Как и я его.

Лифт с гулким эхом останавливается, и окно освещает красноватый свет коридора. Решётка лифтовой шахты поднимается с лёгким стрекотанием, и наш бронеход медленно выкатывается. Машина едет по красным коридорам, образующим гигантскую подземную сеть. Я вспоминаю рассказы стариков о том, как они ездили в метро. Я любила со стариками беседовать, когда ходила за водой. Их рассказы о том мире, которого я никогда не видела, волновали меня, будоражили воображение. Под землёй ходили скоростные поезда, которые могли быстро доставить пассажиров из одного конца города в другой. Подземные станции были богато украшены, будто дворцы.