Габриэль указал острием сабли в сторону последнего оплота испанцев на другом конце города и сухо сказал:

— Пуэрто-Белло не будет нашим, Гарри, до тех пор, пока мы не возьмем крепость Сантьяго. Но, на сколько я понимаю, кое-кто уже забыл об этом и занялся мародерством.

— Грязные свиньи! Я же запретил даже думать о грабеже, пока мы не возьмем весь город. Я убью первого, кто на моих глазах нарушит этот приказ!

Но практически беззащитный город был для многих слишком большим соблазном. Охваченные паникой люди разбегались по улицам, а за ними, как стая хищных волков, следовали пираты. Прямо на Габриэля и Моргана из боковой улочки с перекошенным от ужаса лицом выбежала женщина; за ней по пятам следовали два головореза. Намерения их были очевидны. Поймав ее через несколько шагов и не обращая внимания на сопротивление, они стали срывать с нее платье. Морган грязно выругался и, вытащив заткнутый за пояс пистолет, выстрелил. Раздался сдавленный крик, и один из мародеров рухнул ничком на землю. Другой, бросив плачущую женщину, пригнулся и выпученными от страха глазами посмотрел туда, откуда стреляли. Лицо его приняло еще более испуганное выражение, когда он увидел державшего дымящийся пистолет Моргана.

— Сукин сын! Попридержи свою похоть до тех пор, пока мы не захватим весь город! А теперь проваливай и готовься к наступлению!

В Пуэрто-Белло царил хаос. Головорезы Моргана с блестящими от крови абордажными саблями гоняли по городу сонных и перепуганных обывателей, покинувших свои дома в надежде на спасение. Из-под ног мечущихся, обезумевших от страха людей с кудахтаньем вылетали куры, тут же с блеяньем бегали козы, всюду слышались крики, стоны и плач… Вскоре все выходы из Пуэрто-Белло были перекрыты, и поток людей, стремящихся покинуть город и найти защиту в джунглях, прекратился.

Все еще слышались звуки набатного колокола, с моря бессмысленно палили пушки стоящих на якоре испанских галеонов, а поднимающийся над догорающими руинами Железного форта едкий черный дым туманным облаком клубился над городом. Габриэлю казалось, что он никогда не сможет забыть развернувшуюся перед его глазами картину смерти и разрушения: стоны и крики мужчин, умирающих под ударами пиратских сабель, визг и вопли бедных женщин, всхлипы и плач перепуганных насмерть детей…

Это мои враги, на бегу повторял он, направляясь в сторону все еще сопротивляющейся крепости Сантьяго. Они же испанцы. Это их соплеменники убили мою жену, а сестру и меня продали в рабство. Так почему же я должен испытывать к ним сострадание? Он упорно не желал прислушиваться к неожиданно возникшему в нем чувству отвращения к происходящему, постоянно напоминая себе о ненависти к испанцам. Но трупик маленького ребенка с зияющей раной в груди, лежащий посреди улицы, и тело молодой женщины с бесстыдно задранным подолом ясно говорили о страшных мучениях, постигших этих несчастных перед смертью. Увиденное привело Габриэля в крайне раздраженное состояние, он почувствовал, как у него разливается желчь.

Вдруг на дорогу перед ним выскочил мальчик лет двенадцати с деревянной палкой в руках. Габриэль увидел его испуганное и вместе с тем решительное лицо, и сабля замерла в поднятой уже было руке. Увернувшись от удара, он быстро разоружил мальчишку и, схватив его за ворот, заорал:

— Беги, дурачок! Беги и прячься! И моли Бога, чтобы кто-нибудь менее жалостливый не нашел тебя. Беги!

Кольцо нападавших сжималось, и вскоре суматоха в городе стала стихать. Захватив церкви, пираты устроили из подвалов храмов тюрьмы, загоняя туда несчастных, угодивших к ним в руки.