– ¡Viva Дуррути! – с неподдельным энтузиазмом вскричал Левицкий и выбросил вперед оба кулака в анархистском приветствии.

Он и в самом деле знавал Дуррути в Москве в 1935-м, когда тот жил в «Люксе». Человек этот был совершенно безнадежным мечтателем и фантазером, из тех неукротимых бродяг, которые могут оказаться героями на войне, но ни на что не годны в другое время. Эти анархисты все такие: вечно вынашивают бредовые планы отмены государства.

– Ты анархист, да? – спросил он.

– Sí, я анархист. Да здравствует анархия! Смерть государству! – воскликнул парнишка.

Левицкий учуял проблеск надежды.

– Я тоже анархист, – заявил он, тщательно подбирая испанские слова.

– Нет, – возразил тот. – Русский не может быть анархистом. Русские все бандиты. И их Сталин главный бандит.

– Но я поляк. Польский анархист.

Юноша сумрачно смотрел на него.

– Revolución sí, la guerra no, – добавил Левицкий, надеясь воспользоваться лозунгом Дуррути.

– Sí, – кивнул мальчик.

– Комрад, por favor, посмотри на это, – и старик хитро улыбнулся.

Левицкий закатал рукав выше локтя. На его правой руке, на бицепсе, был вытатуирован черный, яростно сжатый кулак, готовый смести с лица земли все правительства и полицию мира. Эта татуировка была у него с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Он и еще несколько членов партии получили задание организовать в Триесте забастовку фабричных рабочих, но им на каждом шагу ставили палки в колеса анархисты, ненавидевшие большевиков.

Левицкому поручили нейтрализовать их, поскольку анархистская безответственность могла до того разозлить полицию континента, что всякая революционная деятельность стала бы невозможна на долгие месяцы. Под чужим именем ему удалось проникнуть в их тайное общество, и этот вытатуированный на предплечье черный кулак был своего рода частью его маскарада. После нескольких месяцев хитрых маневров ему наконец удалось заманить нескольких их лидеров в ловушку, где он и выдал их полиции. Анархистов, разумеется, схватили и бросили в тюрьмы. Большинство из них так там и умерли.

Мальчик увидел этот знак, и глаза его изумленно расширились.

– Салют, комрад, – произнес он.

– Sí. Я говорил «салют» Бакунину. Я говорил «салют» великому Дуррути. Я говорю «салют» анархии!

Мальчик торжественно пошел в переднюю комнату, взял ключ от камеры и отомкнул дверь.

– Está libre, hermano. ¡Libre! – Он сказал «свободен». – Анархист никогда не станет держать под замком другого анархиста. ¡Viva la anarquía!

В проем распахнутой двери Левицкий глянул на сидящего за столиком на другой стороне площади Болодина и увидел, что позади него показался немолодой человек в мундире городской стражи, направляющийся к участку Комитета порядка. И в тот же момент черный «форд» Двадцать девятого дивизиона с Джулианом Рейнсом и Робертом Флорри на заднем сиденье промчался через площадь, выскочил на дорогу, ведущую из этого городишки, и исчез из виду.

– ¡Viva la anarquía! – с энтузиазмом воскликнул Левицкий.

Он был искренен в эту минуту, поскольку миром жаждали править рвущиеся на волю темные злые силы.

Он обнял мальчика и скользнул прочь.

24

Тристрам Шенди

Майор Холли-Браунинг полностью потерял самообладание: он не мог ни на чем сосредоточиться, не мог усидеть спокойно за столом, не мог выпить чаю. Желудок сжимала злая рука боли – диспепсия, известный бич канцелярских крыс.