— Вы еще расскажите мне о том, что сердцу не прикажешь! Но ведь вы сами уже почти что влюблены в меня. Я же не бесчувственный чурбан!

— Мануэль, — сказала она умоляющим голосом, — прошу тебя, повтори эти слова.

Его зубы сверкнули в улыбке.

— А вы повторите, что я — не бесчувственный чурбан. Я действительно не такой! Почти наверняка не такой!

— Конечно нет, вы совсем иной. Но вы же не могли влюбиться вот так сразу. Для этого же ведь нужно время.

— Нужно время! Мой Бог, вы совершенно правы, но, к сожалению, англичане страшные тугодумы, и к тому же их сердца всегда на замке!

Наконец он позволил себе взглянуть на нее без гнева. Он увидел ее бледное, поднятое к нему лицо, дрожащие губы, глаза, которые были переполнены болью и чем-то еще.

Мануэль тяжело дышал.

— Я люблю тебя больше жизни! — сказал он.

Она отозвалась прерывистым, тихим и неуверенным смехом.

— О, Мануэль! И ты хочешь заставить меня полюбить тебя тоже? Когда?

— Сейчас! — и заключил ее в свои объятия.

Мануэль начал целовать ее с необузданной страстью, в которой была доля насильственной боли, словно хотел, лаская ее, одновременно наказать за свои страдания. После этого начал целовать с большей нежностью, трогая губами ее волосы, повторял:

— Ты не находишь мои объятия слишком крепкими, дорогая моя? Это так прекрасно, так легко любить, когда на твою любовь отвечают взаимностью.

Когда Клэр наконец оторвалась от его губ, его глаза были затуманены и он нежно улыбался.

Она прижалась плечом к его уверенной, сильной фигуре.

— Ты был со мной зверски жесток во дворе прошлым вечером.

— У меня не было другого выбора. Когда я спустился к тебе, освещенной светом фонарей, мне так захотелось обнять тебя, погрузиться в золото твоих волос, нежную мягкость твоих губ. Но в это время ты смотрела на Николаса, и мне показалось, что я этого не выдержу. Как это было возможно, спрашивал я самого себя, так любить и так страстно ненавидеть в одно и то же время?

— Мануэль, прости меня, но ведь я тебе не понравилась с самого первого дня нашего знакомства.

У него на лице, когда он посмотрел на нее сверху вниз, появилось сосредоточенное и одновременно странное выражение.

— Это было нечто гораздо более сильное и более опасное, чем неприязнь, дитя мое. Я хотел, чтобы вообще тебя не было в моей жизни… дабы избежать пути соблазна. Видишь ли, я всегда думал, что никогда не женюсь. На то были свои причины.

Он остановился, чтобы перевести дух, и она воспользовалась этим, произнеся:

— Николас открыл мне одну из них. Ты был убежден, что в мире не существует женщины, которая смогла бы тебя полюбить ради тебя самого.

— О! Ты все еще продолжаешь прибегать к романтической фразеологии, — поддразнил он ее. — Но это верно. Я встречал столько женщин, но ни одна из них не заставила учащенно забиться мой пульс. Я, конечно, мог жениться, но рядом не оказалось никого, перед кем бы я благоговел и кем бы желал обладать: оба эти качества необходимы в браке. Потом ты прилетела на Святую Катарину, и, кажется, я почувствовал это — все сразу!

Короткое мирное вступление было закончено. Его голос вновь завибрировал, а руки более властно прижимали ее к своей груди.

— Клянусь, ты поколебала все мои убеждения!

Клэр прижалась щекой к его руке, лежавшей у нее на плече.

— Ты был тогда так со мной мил, когда вернулся из Синтры.

Он грустно усмехнулся.

— Я бы мог быть еще нежнее. Я решил, что ты должна стать моей, что я не стану ревновать тебя к Николасу! — он покачал головой.