— Почему … ты … жалеешь … меня? — говорить было трудно, и герцог выговаривал слова по одному, делая паузы. Он уже где-то слышал это название — Грин Гэйблз, но где и когда, вспомнить не мог.

— Я жалею тебя, потому что Оливия говорит, что никто не любит тебя, — прощебетал ангел.

Странное утверждение! Оливия, Оливия… где он раньше слышал это имя? Опять провал в памяти. Он закрыл глаза.

— Ты очень устал?

— Да, я думаю, да. Я долго спал?

— Очень, очень долго, — ответил ангел. Этот ответ озадачил его, но мысли в голове начали путаться, и он снова провалился в сон. А ангел, ангел пусть летит к себе на небо, где ему и место.

— Его сиятельство даже не пошевельнулся, пока я был здесь.

Герцог узнал голос Хиггинса, который ему был слишком хорошо знаком.

— Идите спать, мисс Оливия, а я подежурю до утра.

— Что вы! Вы и так работали весь день. И сейчас заменяли меня, пока я была на вечере в Чэде! Был такой замечательный вечер! Все гости разъехались очень довольными. Давно я так не веселилась!

— Так и должно быть, мисс! И все же вам лучше лечь спать самой! Я думаю, его сиятельству уже намного лучше и сегодня ночью его можно оставить одного.

— Хорошо, Хиггинс! Раз вы так хотите, я отправлюсь к себе. А вы оставьте дверь открытой. В случае чего услышите, если его сиятельство опять начнет метаться.

— Конечно, мисс! Я так и сделаю. А вам спокойной ночи и сладких снов!

— Но вы… вы уверены, что мы поступаем правильно?

— Как в себе самом! Не сомневайтесь!

— Тогда… спокойной ночи! И спасибо, Хиггинс, за работу!

Герцог услышал шелест платья и легкие шаги уходящей Оливии. Следом тяжелой походкой удалился Хиггинс.

Герцог открыл глаза. Он вспомнил. С Хиггинсом разговаривала Оливия Лэмбрик. Он находился в ее доме, в Грин Гэйблз. Дом раньше занимал ее отец, священник. А потом он умер. Что потом? Герцог пытался мучительно восстановить разрозненные куски событий, но тщетно.

В памяти остались только граничащая с бешенством ярость, потом чей-то удар, внезапная сильная боль в груди и дальше беспамятство. Значит, его принесли сюда? Тогда, кто устраивает вечер в Чэде? И какое они имеют право делать это? Нет, он слишком устал, чтобы разобраться во всем. Глаза его непроизвольно закрылись, и он снова стал погружаться в сон.

Я принесла тебе розу! — девочка положила розу на одеяло.

— Спасибо! Это… очень … мило … с … твоей … стороны!

— Я думала, тебе будет приятно.

— Мне очень-очень приятно! — заверил ее герцог.

— Тебе кто-нибудь дарил розы раньше?

— Никто!

— Потому что тебя никто не любит! Хочешь, я тебя буду любить?

Ее глаза были синими-синими, как небо в погожий летний день. Слабая улыбка тронула губы герцога.

— Да! Я был бы… счастлив, если бы… ты… полюбила… меня.

— Я полюблю! — с готовностью пообещала Вэнди. — И Эмма полюбит тебя.

— А кто … это … Эмма?

Девочка достала куклу, которую прятала в складках платья. Она была старой и потрепанной, но, бесспорно, самой любимой игрушкой и самой большой драгоценностью. Вэнди всюду таскала ее за собой. Она ложилась с ней спать, брала с собой в гости, словом, та везде была рядом с ней. Девочка разговаривала с куклой, как с живым человеком, доверяя ей все свои немудреные тайны.

— Итак… это… Эмма! — сказал герцог.