Присутствующие пришли в восторг. Кто мог бы остаться равнодушным? С нами была наша стройная, как рюмочка, девочка, очень счастливая от сознания того, что все у нас идет хорошо и тревога последних месяцев уходит.

Военные запели одну из популярных в те дни песен композитора Гретрю — хорошую и вполне лояльную песню:

Как было замечательно находиться на сцене и видеть триумф моего маленького сына, восхищение добрых мужчин, с которым они смотрели на мою дочь, быть свидетельницей их преданности королю и чувствовать их любовь к себе. Как я все это упустила? Я молила, чтобы мне выпал еще один шанс. Пусть все останется так, как должно быть, и я буду вместе со своим мужем трудиться на благо народа Франции!

В ту ночь я заснула вполне спокойно, как уже давно не спала. Утром я попросила мадам Кампан дать отчет об обеде. Она сказала, что была удивлена нашим появлением и глубоко тронута песнями «О Ришар…» и «Можно ли огорчать того, кого любишь?», которая последовала за первой.

— Однако, — сказала я, — вам не все понравилось?

— Хотя многие приветствовали Ваше величество, — сказала она, — были и такие, кто не делал этого. В соседней с нами ложе находился человек, который осудил нас за то, что мы кричали: «Да здравствует король!» Он сказал, что американские женщины выразили бы нам свое презрение за нашу здравицу в адрес одного человека. «Поразительно, — сказал он, — видеть прекрасных французских женщин, воспитанных в таком раболепии». На что моя племянница ответила, что все мы живем рядом со своим королем, и это означает, что мы любим его, а нелояльность к доброму королю нисколько не трогает нас.

Мне стало смешно.

— Разве это не чудесно? Они так восторженно выражали свои чувства, свою любовь к нам и хотели, чтобы мы это видели! Вокруг нас так много врагов, что мы забываем о своих друзьях.

Мадам Кампан была не в таком радужном настроении, как я. Милая Кампан, она всегда была мудрее меня.

В Париже известие об этом обеде вызвало некоторое замешательство. Памфлетисты лихорадочно принялись выпускать листовки, опасаясь, что еще больше людей пожелает продемонстрировать свое дружелюбное отношение к нам. Марат и Демулен написали об этом вечере, как о неприличной оргии. Они заявили, что мы топтали трехцветный национальный флаг. Разве не настало время, чтобы кто-то перерезал горло ненавистной австриячке?

В столицу поступало все меньше и меньше хлеба. Муки не было. В Париже распространялись слухи о том, что «народную муку прячут в Версале!»

На дворе стоял октябрь, и впереди была зима — холодная и голодная зима.

Наступила вторая половина хмурого дня 5 октября. Небо было затянуто тучами, временами лил сильный дождь. Я решила пойти в Трианон. Возможно, там мне удастся немного позаниматься рисованием. Может быть, меня навестит Аксель. Если мы могли оставаться вместе даже непродолжительное время, у меня находились силы жить дальше. Теперь мне стало ясно, что банкет не представлял собой чудесного изменения хода событий, в которое я заставила себя поверить. Приходили известия о мятежах, которые продолжались и с каждым днем становились все более яростными. Не было конца ужасным сообщениям о творившихся зверствах. Мы были в большей опасности, чем неделю тому назад, поскольку с каждым часом угроза нам возрастала.

Почему Людовик не уезжает в Мец? Безусловно, он мог понять, что это целесообразно. Но он всегда колебался.

Поэтому я решила пойти в Трианон и между перепадами дождя прогуляться на хутор. Может быть, я попью свежего молочка от своих коров или посижу в Храме любви и помечтаю об Акселе.