Когда де Перронет спрыгнул с чалого коня, Сенред уже ждал его у крыльца. Он дружески обнял молодого человека и повел его к своей жене, которая, улыбаясь, стояла в дверях, чтобы приветствовать гостя так же сердечно. Кадфаэль обратил внимание, что Элисенды нигде не было видно. На ужине в честь жениха ей, конечно, присутствовать придется, но пока приличия позволяли ей уклониться от встречи с ним, переложив все хлопоты по приему гостя на брата и его жену. Хозяева увели Жана в дом, а слуги Сенреда так энергично принялись помогать прибывшим развьючивать лошадей, что через несколько минут кони уже стояли в конюшне и двор опустел.

Так вот, значит, каков жених Элисенды! Кадфаэль задумался, размышляя обо всем, что видел, и не мог найти в молодом человеке никаких изъянов, за исключением одного — он был не тот, кого любила Элисенда. А посему никогда ему не видать того счастья, которым она была бы способна одарить любимого. На вид Жану было лет двадцать пять-двадцать шесть и выглядел он вполне зрелым и уверенным в себе. Его слугам легко с ним, потому что Жан уважает их за хорошую работу, а они чтят его как разумного и справедливого господина. Красивый, высокий, прекрасного сложения, с открытым счастливым лицом, в предвкушении давно ожидаемого блаженного часа — Сенред не мог найти лучшего жениха для своей любимой младшей сестры. Жаль, что сердце ее принадлежит другому.

— Но как еще он мог поступить? — невольно выдавая всю глубину терзавших его сомнений, проронил Хэлвин.

Глядя на сосредоточенное, строгое лицо Хэлвина, Кадфаэль подумал, что скоро его другу впервые придется выступить в роли посредника между смертными и всевышним. Правда, в последнее время многих, кто был помоложе из монашеской братии, призывали готовить себя к священническому сану, но большинству (как, впрочем, и самому Хэлвину до сегодняшнего дня) суждено было всю свою жизнь прожить священниками без паствы и, может быть, ни разу не исполнить ни одной из главных пасторских обязанностей — крестить, венчать, отпевать и возводить в сан тех, кто идет им на смену. Какая страшная ответственность, рассуждал Кадфаэль, сам никогда не помышлявший о сане, когда тебе, смертному, ниспослана божья благодать, когда на тебя возложена привилегия — и одновременно тяжкое бремя — соучастия в жизни других людей: обещать им спасение души, совершая обряд крещения, соединять их брачными узами, сжимать в руке ключ от чистилища, когда их душа расстается с телом. Если я когда и брал на себя эту роль, подумал Кадфаэль, охваченный глубоким, искренним чувством, — а господь ведает, что такое случалось, — то только если в том была великая нужда и поблизости не находилось никого, кто бы исполнил это лучше. Я всегда понимал, что я такой же грешник, бредущий тем же тернистым путем, и никогда не ощущал себя посланцем небес, сошедшим со своих высот, дабы возвысить тех, кто внизу. И вот теперь настал черед Хэлвина исполнить сей тяжкий долг — неудивительно, что он робеет.

Кадфаэль скользнул взглядом по лицам присутствующих, сидящих за одним длинным столом, понимая, что Хэлвин со своего места видит их в лучшем случае в профиль, да и то только тогда когда они попеременно наклоняются и вновь распрямляются, на миг появляясь в неверном свете светильников. Вот Сенред — его широкое, открытое, простоватое лицо немного напряжено от волнения, но всем своим видом он показывает, что доволен и весел; вот во главе стола его жена — сама приветливость и дружелюбие, и только беспокойная улыбка выдает ее состояние; вот де Перронет, пребывающий в блаженном неведении — он весь так и светится от радости, что рядом сидит Элисенда, которая почти что уже отдана ему в жены. А вот и сама девушка — бледная, притихшая, подчеркнуто предупредительная к жениху, изо всех сил старающаяся не омрачить его лучезарного настроения, поскольку он неповинен в ее печали и потому несправедливо было бы его огорчать.