|
Здесь, возвращаясь из школы, я тысячу раз проходил по одной и той же аллее, погруженный в какой-нибудь стих Вергилия и подталкивая ногой камень. - О мое детство, ты здесь! - вскричал я. - О боже, ты со мной! Я обернулся. Марко заснула, лампа погасла, при дневном свете комната приобрела совершенно иной вид: обои, показавшиеся мне небесно-голубыми, оказались зеленоватыми и поблекшими, а Марко, прекрасная статуя, распростертая в алькове, была бледна, как смерть. Невольно вздрогнув, я посмотрел на альков, потом посмотрел в сад. Моя усталая голова отяжелела. Я сделал несколько шагов и сел перед открытым бюро, стоявшим у другого окна. Я облокотился на него, и взгляд мой случайно упал на развернутый листок письма, оставленный сверху: в нем было всего несколько слов. Я машинально прочитал их несколько раз подряд, не думая о том, что читаю, как вдруг, в силу повторения, смысл их дошел до моего сознания. Я был потрясен, хотя понял далеко не все. Я взял листок и еще раз прочитал следующие строчки, написанные с орфографическими ошибками: "Она умерла вчера. В одиннадцать часов вечера она почувствовала, что слабеет. Она позвала меня и сказала: "Луизон, скоро я свижусь с моим другом. Открой шкаф и достань простыню, что висит на гвозде; это точно такая же, как..." Я заплакала и упала на колени, но она протянула руку и крикнула: "Не плачь! Не плачь!" Она вздохнула так глубоко..." Конец был оторван. Не могу передать, какое впечатление произвело на меня это зловещее письмо. Я перевернул листок и увидел адрес Марко. Письмо было помечено вчерашним числом. - Она умерла? Кто же это умер? - невольно вскричал я, подходя к алькову. - Умерла? Но кто же? Кто? Марко открыла глаза, Она увидела, что я сижу на ее постели с письмом в руке. - Умерла моя мать, - сказала она. - Так вы не ляжете со мной? И, проговорив это, она протянула ко мне руку. - Молчи! - сказал я. - Спи, оставь меня. Она повернулась к стене и снова заснула. Я смотрел на нее еще некоторое время, пока не убедился, что она уже не услышит меня, и тихо вышел из комнаты. 5 Однажды вечером я сидел с Деженэ у камина. Окно было открыто; был один из первых дней марта, этих предвестников весны; незадолго перед тем прошел дождь, нежное благоухание доносилось из сада. - Что мы будем делать, друг мой, когда придет весна? - спросил я. - Мне хочется попутешествовать. - Я сделаю то, что сделал в прошлом году, - ответил Деженэ. - Я поеду на дачу, когда настанет время туда ехать. - Как? Вы каждый год делаете то же самое? Значит, вы начнете сначала и будете жить так, как жили в этом году? - Что же мне, по-вашему, делать? - Вот именно! - воскликнул я и вскочил с кресла. - Да, вы хорошо сказали, - что делать? Ах, Деженэ, как мне все это надоело! Неужели вы никогда не устаете от жизни, которую ведете? - Нет, - ответил он. Я стоял перед гравюрой, изображавшей Магдалину в пустыне; невольно я сложил ладони. - Что это вы делаете? - спросил Деженэ. - Если бы я был художник, - сказал я, - и если бы я хотел изобразить меланхолию, я не стал бы рисовать мечтательную молодую девушку с книгой в руках. - На кого же это вы сегодня ополчились? - сказал он со смехом. - Нет, в самом деле, - продолжал я. - У этой плачущей Магдалины душа исполнена надежды; бледная и болезненная рука, которой она подпирает голову, еще благоухает ароматами, которыми она умастила ноги Христа. Разве вы не ведите, что в этой пустыне - целый мир зовущих мыслей? Это вовсе не меланхолия. - Это женщина, читающая книгу, - ответил он сухо. - И счастливая женщина, - прибавил я, - и счастливую книгу. Деженэ понял, что я хотел сказать. Он увидел, что мной овладевает глубокая грусть, и опросил, нет ли у меня какого-нибудь горя. |
