Когда Филиппа перевели из Лондона в Ньюпортское отделение, Лаури, зная, что стала объектом зависти своих сотрудниц, была буквально ослеплена умным, обаятельным посланцем столицы, в полном смысле слова осадившим ее с первой же их встречи. Он всячески обхаживал и ублажал Лаури, водя ее то в ресторан, то в театр, и в конце концов уговорил ее поехать с ним тайно в отдаленный отельчик в валлийской глуши, недвусмысленно намекая, что там задаст ей важный вопрос. Уверенная, что Филипп намерен предложить ей руку и сердце, взволнованная Лаури бросилась очертя голову в это приключение, полагая, что это судьба. В результате Филипп затащил ее в постель, только они переступили порог, и обескураживающе стремительно и разочаровывающе грубо ввел ее в курс того, что она даже при своей неопытности поняла как чистый секс, где любовью и не пахло. Едва все кончилось, он признался ей, что женат. Он говорил потрясенной Лаури, что не живет с женой, но что она не дает ему развода. Но в краткий период его пребывания в Ньюпорте нет, дескать, никаких причин, чтобы он и его дорогая маленькая Лаури отказывали себе в очаровательной интимной связи, при условии, разумеется, соблюдения должной осторожности.

Разгневанная Лаури, лишившаяся в один миг всяких иллюзий, в точности выложила ему, куда он может засунуть свой миленький план, быстро упаковала сумку и на попутках доехала до Кумдеруэна. Жизнь превратилась в нескончаемую пытку, ведь ей приходилось ежедневно сталкиваться с Филиппом Гарфилдом по работе. Он демонстративно перестал замечать ее, дав пищу злоязычным сотрудницам, но Лаури, глубоко затаив свое унижение, не реагировала на шпильки и с радостью восприняла новость о своем сокращении.

С Адамом все было по-другому. Она шла на это с широко открытыми глазами, сама решив разделить с ним «последние денечки» его вольной жизни, и потому была готова остаться ни с чем, когда труба наконец призовет его. А то и еще раньше, если она ему или он ей надоест. Лаури невесело засмеялась во тьме. Кого ты обманываешь? Себя? Тебе никогда не надоест Адам, доживи хоть до ста лет.

Весь следующий день в суматохе, связанной с возвращением Клэров, и во время работы, перепечатывая заметки о быте в четырнадцатом веке в эпоху короля Эдуарда III, Лаури, напрягшись как тетива, ждала звонка Адама. Он позвонил поздно, когда она уже потеряла надежду услышать его голос, и она ответила ему с некоторой холодностью.

— Я только-только вернулся домой — прости, что так поздно, Лаури. Надеюсь, не разбудил.

— Нет. Я была в доме, болтала с Сарой.

— Что-то у тебя очень холодный тон.

— Да что ты!

— Отлично. Буду звонить пораньше, но я чуть не весь день прокрутился с папенькой и остальными директорами. Дел наваливается все больше по мере приближения рокового дня.

— А в твоем возрасте быстро устаешь! — сделанным сочувствием уколола она его.

— Ах ты, бесенок, — прошипел он. — Будь ты сейчас здесь в моих объятьях, я б показал тебе, насколько я стар и как быстро устаю!

От этого веселого низкого голоса с его особой интимной интонацией внутри у Лаури все словно сжалось, и это было новое, еще неведомое ей ощущение.

— Молчишь? — полюбопытствовал он.

— Да, но отчего, не скажу, — с некоторой застенчивостью ответила она и почувствовала, как он нервно сглотнул.