(Не привязывайся ни к кому. Ты же помнишь, что случается с теми, к кому ты привязываешься слишком сильно. Ты свободен, и ты всегда должен быть свободен. Не позволяй этому овладеть тобой.)

— Слушай, Этьен…

— Да, мессир Кретьен?..

— Ну… какой же я мессир? Мы же договаривались…

— Ладно… хорошо. Так что… ты хотел спросить?

— Да так, пустяки… Или нет, вру — не пустяки. Помнишь, тогда ночью ты говорил, что тоже видел? А что видел — не сказал…

Этьен в легком замешательстве осадил коня; потом повел плечами, слегка покраснев, тронул снова.

— Ну, это… так, ерунда. Может, и не было ничего… Я… не хочу и рассказывать. Не бери в голову.

— Как хочешь. Прости, что спросил.

(Вот, видишь. Довольно с тебя? И с чего это он должен тебе доверять, рассуди здраво. Оставь в покое человека… у которого своя дорога и свои дела.)

После нескольких минут безмолвной езды Морель слегка споткнулся, Кретьен дернулся в седле. Этьен неловко посмотрел на него, закусив нижнюю губу, потом сказал, глядя в сторону:

— Ну… я просто думал, что вы примете меня за… За дурака. За мальчишку.

— А ты кто? Мудрец? Или прекрасная дама?.. — стараясь не дать идиотской улыбке расплыться до ушей, Кретьен потянулся с коня и слегка ткнул спутника в бок. Кулак наткнулся на твердые ребра, Этьен охнул и улыбнулся.

— В общем, я… думаю, что жил там. Тогда.

— Где? — спрашивая, Кретьен уже понял ответ, но слово успело сорваться с губ, и Этьен сдвинул брови домиком. Кажется, он отчаянно стеснялся — даже смотрел в сторону, по-видимому, ужасно интересуясь подлеском слева от дороги.

— Ну, там же… В Камелоте. То есть не в самом Камелоте, я туда только… приезжал иногда. Наверное… я так думаю. Но… там, в Логрисе. У меня был там Король. Мне это снилось.

Кретьен слушал, не смея перебить ни словом, но застывшее его лицо могло показаться как внимательным, так и остолбеневшим. Катарский послушник перевел дыхание. Кажется, второй раз в жизни за последнюю неделю он поверял незнакомому человеку свои сокровенные тайны. Но если первую из них знал хоть кто-то, то вот этот секрет до последнего мига принадлежал только ему одному. Как все не постыдные, но ранимые детские секреты, которые нельзя доверять другим. Не вынимайте улитку из ракушки. Она может умереть на жарком солнце…

— Мне часто такое снилось, — запинаясь, выговорил Этьен. — Давно. Я сначала никак не называл эту страну, а потом, когда вы… Когда я прочитал про Бретань и про… В общем, я стал думать, что это она. Я еще привык думать перед сном — так, бывало, пустишь, как мельничное колесо, а оно начинает само крутиться… И было так легко — уходить туда. Особенно когда все вокруг… когда случались всякие несчастья.

(Сколько же ему лет, подумал Кретьен с болью — или с чем-то еще — глядя в необыкновенно юное, заострившееся лицо с легким румянцем на скулах. Двадцать? Больше? Меньше?)

— Я думаю… я там жил. До того, как родиться в нынешнем теле.

— Это как? — вопрос сорвался сам собой, и Кретьен, как всегда, понял ответ, пока слова еще не отзвучали. Конечно, он же катар, они же верят в перевоплощение. Они же еретики.

Но Этьен, по счастью, был так погружен в свои слова — видно, подыскивал выражения — что пропустил вопрос мимо ушей.