К сожалению, все попытки отмазаться от Шилоу успехом не увенчались, и он застрял в этой чертовой дыре почти на два года – в то время как многие младшие, но оставшиеся на виду сослуживцы делали успешную карьеру, обходя в чинах старшего товарища. Ему оставалось лишь вздыхать... до тех пор, пока гражданка генерал-майор Гаррис (не родственница, а всего лишь однофамилица покойного президента Законодателей) не оказала ему любезность, скончавшись от кровоизлияния в мозг. Торнгрейв никогда не желал ей зла и поначалу даже огорчился... но огорчался лишь до того момента, пока не сообразил, что экспедицией к Сибрингу должен командовать генерал БГБ... а других сотрудников Госбезопасности в генеральских чинах в пределах досягаемости не наблюдается.

Правда, его должность на Шилоу тоже являлась генеральской и, в отличие от экспедиции, на нее он был назначен приказом – однако Торнгрейв полагал, что найденное им решение и юридически, и политически оправдано. Нежданная смерть Гаррис породила коллизию, выход из которой следовало искать старшему офицеру БГБ, то есть ему. Учитывая близость Сибринга к фронту и ненадежность тамошнего населения, он не мог доверить ответственный поход человеку, не имеющему необходимого опыта и звания. С другой стороны, вверенный ему сектор Шилоу находился в полутора сотнях световых лет от зоны боевых действий; таким образом, его выбор в пользу более опасного и ответственного задания был объясним. Что до сектора, Торнгрейв поручил управление им своему заместителю, о чем, разумеется, не преминул уведомить донесением генерала Томкинса.

Разумеется, Томкинс мог и не согласиться с таким решением... но не раньше чем через шесть с половиной месяцев. После того как ответ на первое донесение Торнгрейва из Сибринга вернется к нему из Нового Парижа.

Генерал злорадно хмыкнул, но чуть не подавился своим смешком, когда гражданин лейтенант быстро оглянулся через плечо. На физиономии «шестерки» отразилось удивление, почти мгновенно сменившееся подобострастной готовностью посмеяться над «шуткой», о которой он не имел ни малейшего представления. А вот этого гражданин генерал-майор на дух не переносил. Одно дело, когда старший по званию приглашает младшего посмеяться вместе с ним над тем, что он, старший, находит смешным, и совсем другое, когда какой-то заштатный лейтенантишка воображает себя невесть каким умником и скалит зубы, сам не зная над чем.

Оборвав смешок, Торнгрейв смерил лейтенанта (Родхэм Гильермо, значилось на его нашивке) таким холодным взглядом, что бедняга сник, судорожно сглотнул, отвернулся и принялся снова давить на кнопку, словно это могло ускорить прибытие лифта. Тихий-тихий, он старательно вытягивался в струнку – так, словно ему в задницу вставили палку от метлы. На лбу его выступили мелкие бусинки пота. Удовлетворенный произведенным впечатлением, генерал отвел взгляд.

К несчастью, посмотрев в сторону, он наткнулся на эмблему корабля и тут же ощутил знакомый кислый вкус раздражения. Там было написано: КНФ «Фарнезе». Корабль Народного флота. Черт знает что такое! Крейсер давно принадлежит не флоту. Он находится в полном ведении и распоряжении БГБ, и эмблема должна отражать это в полной мере! Но флот упорствовал в своих убеждениях: мол, его корабли по-прежнему флотские и лишь «приданы» Госбезопасности. Как будто истинные защитники безопасности народа не имеют права считаться истинными воинами!

Правда, в глубине души Торнгрейв признавал, что надпись «КБГБ» выглядела бы несколько смешно, но главное – принцип! Флот и морская пехота представляют собой рудименты прежнего режима, декадентского и аристократического. Давно пришло время полностью подчинить их Госбезопасности, той единственной организации, на верность и преданность которой власть может положиться всецело.