— Где вы учились?

— Какое это имеет значение?

— Мы знакомы уже несколько недель, а я почти ничего о вас не знаю.

— А зачем вам что-то обо мне знать?

Она посмотрела на него поверх своей бутыли кашири:-Мы могли бы стать друзьями, — сказала она, поднося бутыль к губам.

Друзьями. Как он мог быть ее другом, если пребывание рядом с ней разрывало на куски его внутренности? Как он мог быть ее другом, если хотел от нее гораздо большего?

— Довольно вкусно. — Она сделала еще глоток.

— Женщины пекут оладьи из сладкого картофеля, кара и мадиока. Когда они готовы, затвердели и почернели, они пережевывают их и сплевывают в кувшин. Чтобы кашири забродил.

— О! — Она сморщила нос и поболтала молочную жидкость в бутыли. — Однако результат совсем неплох — Она опять посмотрела на него ясным, откровенно оценивающим взглядом. — Мне по-прежнему хочется услышать о вашей музыкальной карьере.

— Моя музыкальная карьера. — Он взглянул на обугленные кусочки мяса в руке. В конце-то концов, что он церемонится с ней? Когда она побольше узнает о его жизни, у нее мигом пропадет желание с ним дружить. Пусть послушает, тогда наверняка будет держаться от него подальше. Лучше уж сразу разрушить все иллюзии о героях в блестящих доспехах.

— Играть меня научила женщина. Мне было тогда четырнадцать, она вытащила меня из своей конюшни, там я тогда подрабатывал, и отвела мне комнату в своем особняке на Пятой авеню. Она накупила мне костюмов и научила пользоваться ножом и вилкой и играть в шахматы, короче, вести себя, как подобает джентльмену. Она была вдовой, молодой вдовой, ей было года тридцать три, не больше. Она никогда не говорила мне о возрасте. — Он медленно провел лезвием по почерневшему мясу.-Я думал, что она одинока. У нее не было детей. Я думал, что она как бы усыновила меня, эта прекрасная женщина, благоухающая чистотой и живущая в таком чудесном доме.

Да, он тогда очень изумился, услышав, что она |хочет взять его к себе. Первый раз в его жизни кто-то хотел предоставить ему кров. Жаль, что это оказалось очередной иллюзией… Он покрутил нож в руке, алые и золотые отблески заиграли на стальном лезвии…

— Как-то ночью, спустя несколько месяцев после того, как я поселился у нее, она пришла ко мне в спальню. На ней была темно-красная шелковая рубашка. Складки колыхались при каждом ее шаге, и я виден очертания ее длинных ног, просвечивавших через шелк. Под рубашкой ничего не было. — Он сделал глубокий вдох, борясь с болью, которая пришла с воспоминаниями. Даже теперь, когда прошло столько времени, он не мог забыть пережитого тогда унижения. — Я помню, как она сказала: «Не бойся меня». Она показала мне, чего она хочет. И рассказала, что я должен делать, чтобы доставить ей удовольствие. И я делал это. Я не знал, чего она хотела на самом деле. — Он посмотрел на лезвие, подумав, как хорошо было бы вырезать эти воспоминания из его памяти. — Несколько месяцев она приходила ко мне каждую ночь.

— Вы любили ее?

— Я поклонялся ей. Поэтому, когда она попросила меня удовлетворить одну из своих подруг, я сделал это, в ту ночь, и всякий раз потом, когда она приводила ко мне очередную. Иногда она просто наблюдала, иногда присоединялась к нам. Я безропотно делал все, что она просила, я был слеп и глух ко всему, кроме этой женщины.

Он был так благодарен ей за то, что она выбрала именно его, благодарен за любовь. Каким же он был тогда наивным…

Кейт сидела молча, но он чувствовал на себе ее взгляд. Пора ему остановиться, не открывать ей все до конца, чтобы она не узнала, насколько глубоко он погряз в разврате. Но он хотел, чтобы она знала правду.