Она слышала методичный голос Питера:

— Раз, тысяча… два, тысяча… три, тысяча… вдувай, тысяча…

Снова и снова. Она вдувала в легкие воздух, а между вдохами смотрела через плечо туда, где за кушеткой виднелись руки и ноги Джейка. И все время напрягала слух, пытаясь уловить отдаленные звуки сирены «скорой помощи». Молилась и без конца повторяла Эрику, что он должен жить.

А потом — она не успела еще понять, что происходит — появилась бригада реанимации, сильные мужчины и женщины оттащили ее от Эрика в угол, вставили трубку ему в дыхательные пути, расположили системы для внутривенных вливаний, включили дефибриллятор, ввели в вену какие-то лекарства, привязали его к носилкам.

Потом они ушли и забрали с собой Эрика, а она и Питер остались. Перемазанные кровью, они молчали и смотрели друг на друга. Всю комнату заполняли теперь лоринбургские полицейские. Они задавали вопросы, на которые ни у Лорин, ни у Питера ответов не было. Единственный, кто понимал, что произошло, единственный, кто знал, что он видел на ферме, направлялся в эту самую минуту в Мемориальный госпиталь округа Новая Шотландия; сидящая рядом с ним женщина вдувала ему в легкие воздух с помощью большой синей пластиковой груши, а мужчина размеренно давил ему на грудь, производя работу, которую выполняло бы его сердце, если бы еще билось.

Лорин, шатаясь, отошла от полицейского, который задавал ей какие-то вопросы, подняла Джейка и крепко к себе прижала. Держа его на руках, она опустилась на кушетку и зажмурила глаза. Она чувствовала, как из-под век выкатываются слезы, чувствовала соленый вкус у себя в глотке, чувствовала комок в горле, который мешал дышать. С самой смерти Брайана она не была так одинока.

Сеолар долго стоял в дверном проеме, глядя на сидящую в комнате Молли. Огонь в камине окрасил ее волосы золотисто-красным цветом. Она сидела у окна и смотрела, как падает снег. Сидела так тихо и неподвижно, что Сеолар начал опасаться, не случилось ли с ней что-нибудь дурное. Потом она обернулась и сказала:

— Ты мог бы и войти.

— Не хотел тебе мешать.

— Я просто размышляю. Ты мне не помешаешь. — Она улыбнулась, но в глазах осталась мрачная тень.

Сеолар подошел к ней поближе.

— Мне жаль, что мое поведение так тебя огорчило.

Молли подняла руку, останавливая его.

— Не надо об этом. Не сейчас. Я все думаю о горечи и несправедливости выбора, который каждый из нас вынужден делать. Я не могу больше в этом копаться. Мы поговорим о состоянии дел в наших мирах, об их нуждах, о том, что мы сами должны делать, но позже. Сейчас мне просто хочется побыть с тобой.

Он положил руку ей на плечо и сам удивился своей смелости.

— Правда?

Молли улыбнулась, не отстраняясь от его прикосновения.

— Правда.

Они стояли так близко друг к другу, что Сеолар чувствовал ее тепло, ощущал нежный запах кожи. Он улыбнулся и ощутил, как от волнения вспыхнуло его лицо.

Молли сделала к нему еще полшага и неожиданно спросила:

— Что означают татуировки у тебя на лице?

— Карайар, — ответил Сеолар. — Это хроника моей жизни с момента, когда наступил возраст выбора, все достижения, награды, титулы. Ну, и еще кое-что.

Молли провела пальцем ему по скуле:

— Красивые…

Он коротко хохотнул: думая об этих татуировках, он всегда вспоминал только боль, которую испытывал, когда наносили очередной знак.

— Это слова древнего-древнего языка, первого письменного языка вейяров. В наше время он больше ни для чего другого не используется. — Он начал было подробно рассказывать ей о карайаре, но вдруг остановился. Заметил, что нервничает, а потому мямлит.