— Гриша, это гениально! — Владимиров резко поднял голову, посмотрел на Яковлева каким-то странным взглядом и сразу же повернулся к девушке. — Вот, Аллочка, посмотрите! Григорий Иванович нашел аналог. Я же знал, что он обязательно что-нибудь придумает. Шарнир рулевой тяги МАЗ-200 — великолепно! То, что надо, и диаметр почти совпадает.

Алла встала, чтобы взять альбом.

— Ну, я пошел, — сказал Яковлев. — Выписывайте эти наконечники, штук десять, — и направился к двери.

— Гриша, подождите, — остановил Владимиров, — а как сухарики?

— Отштампуем вгорячую, потом раскатаем на станке этим наконечником. Ну, испортим один, — ответил Яковлев и открыл дверь. Выходя, он не обернулся — знал, что девушка смотрит ему вслед…

…Алла шевельнула плечом. Яковлев убрал руку и сразу отошел, чтобы не чувствовать этого прозрачного и чистого запаха ее волос. Он снова стал смотреть на извивы дорог полигона. За деревьями, на грунтовой трассе, повторяющей рельеф местности, уже замелькали цветные кузова первых машин. По скоростному кольцу промчался приземистый желтый микроавтобус, его сплошные стекла отражали солнце так, что даже издали было больно глазам, но Яковлев, не отворачиваясь, следил за ним. Чуть вибрировало перекрытие от работы двигателей на многочисленных стендах, и глухой ровный гул, воспринимавшийся привычным ухом как тишина, наполнял комнату.

Алла подошла, стала рядом. Он молча и бездумно следил за автобусом.

— Ты прости меня, — сказала она, дотронувшись до его локтя. — Это чисто бабье, нервы сдают.

— Да я тоже хорош, — глухо ответил Яковлев и только тогда повернулся к ней, но больше ничего не сказал, потому что глаза Аллы были сухими и смотрели холодно и пристально. И от этого взгляда Яковлев почувствовал себя увереннее, он уже не жалел о тех словах, которые вырвались, казалось бы, в раздражении, даже какое-то удовлетворение почувствовал от того, что сказал. И уже запах ее духов не казался таким тревожащим.

— Ну а все-таки, что ты задумал? — спросила Алла, не отводя пристального взгляда.

Яковлев достал сигарету, долго и сосредоточенно разминал ее, покручивая в пальцах. Он и сам не знал, что задумал. Было только раздражение и потребность действовать, действовать немедленно, чтобы хоть как-то прорвать эту тягучую, как резина, неопределенность.

Вибрировало перекрытие под ногами, в глухой ровный гул работающих стендов врывался доносившийся с полигона скрежет тормозов, рычание двигателей на перегазовках, свист колесной резины на виражах.

Яковлев чувствовал на себе пристальный холодный взгляд Аллы и внутренне твердел. Но отвечать почему-то не хотелось: женщина с этими холодными глазами была совсем чужой.

Он зажег сигарету, сделал несколько затяжек и сказал:

— Я пока ничего не знаю, знаю только, что нужно вести работу дальше, а дальше без дизайнера нельзя.

— Но почему именно этот Жорес? Он же — бездарь! Над ним смеются все, — Алла нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Над нами смеялись бы не меньше, если бы знали, что мы собираемся лучше «ситроена» и «фольксвагена» сделать. А Жорес вовсе не бездарь. Он талантлив, только простодушен, да и на истерике весь. У него же никогда не было настоящей работы, — Яковлев стряхивал пепел в левую ладонь, потому что здесь в комнате не было пепельницы.

— Ну и что, ты все ему расскажешь?

— Да, — твердо сказал он. — А как ты думала? Привлекать человека, просить работать бесплатно и не рассказать, да? — Вышел на балкон, вытряхнул пепел через перила и вернулся в комнату.