— Вы в своем уме?

— Ну хорошо. В какой мере это важно в контексте того, смогу я или не смогу хорошо написать биографию Тремьена?

— Боже милостивый!

Она вышла, но тут же вернулась.

— Если вы повернете тот термостат, — показала она, — то будет теплее.

Прежде чем я успел ее поблагодарить, она вновь выскользнула из комнаты. Я же пришел к выводу, что мне предложен мир или, по крайней мере, временное прекращение боевых действий.

Тремьен вернулся вовремя. Я услышал его раскатистый голос, доносящийся из конторы, — он говорил с кем-то по телефону. Затем появился сам и сообщил мне, что пропажа лошади обнаружилась.

— Этот конек спустился с холма, он из соседней деревушки. Хозяева высылают за ним фургон. А как ваши дела?

— Читаю о вашем отце.

— Был явно не в своем уме. У него была навязчивая идея — знать, как то, что он съест, будет выглядеть у него в желудке. Он заставлял прислугу готовить все вдвойне, класть предназначенную ему еду в ведерко и все это смешивать. Если папаше не нравился вид этого месива, он не ел. Доводил поваров до исступления.

Я рассмеялся.

— А ваша мать?

— К тому времени она отправилась на погост. Пока она была жива, он не был таким сумасбродом. Рехнулся он позже.

— А сколько вам было лет, когда… э… она отправилась на погост?

— Десять. Столько же, сколько и Гарету, когда смоталась его мать. Можете не сомневаться, я знаю, что значит быть в шкуре Гарета. Только его мамочка жива и невредима, иногда они даже видятся. Свою же мать, справедливости ради стоит заметить, я почти не помню.

— Насколько глубоко я могу влезать в вашу жизнь? — спросил я после некоторой паузы.

— Спрашивайте обо всем. Если я не захочу отвечать, то так и скажу.

— Хорошо. Тогда… вы сказали, что ваш отец получил наследство. Он… что… оставил его вам?

Тремьен зашелся каким-то горловым смехом.

— Наследство семьдесят или восемьдесят лет назад — сейчас уже не наследство. Но в некотором роде оставил, да. Этот дом. Научил меня некоторым принципам ведения хозяйства, которые перенял у своего отца, но вряд ли когда-либо сам использовал. Отец транжирил, дед копил. Я больше пошел в деда, хотя никогда его не знал. Иногда я говорю Гарету, что мы не можем позволить себе мотовства. Я не хочу, чтобы он вырос транжирой.

— А Перкин?

— Перкин? — Тремьен недоумевающе посмотрел на меня. — Перкин вообще ничего не смыслит в хозяйстве. Живет в своем собственном мире. Говорить с ним о деньгах совершенно бессмысленно.

— Чем же он занимается? — переспросил я. — В этом своем собственном мире?

По выражению лица Тремьена мне стало понятно, что он не очень хочет распространяться насчет увлечений сына, однако где-то в глубине глаз я прочитал нескрываемую гордость.

— Он мастерит мебель. Сам делает эскизы и потихоньку мастерит. Сундучки, столики, ширмочки — все, что угодно. Через две сотни лет его поделки станут антиквариатом. Вот вам его чувство собственности. — Тремьен вздохнул. — Впрочем, лучшее, что он сделал, так это то, что женился на такой чудесной девушке, как Мэкки. Она иногда продает, причем не без выгоды, его творения. Перкина же всегда обдуривают. В денежных вопросах он абсолютно безнадежен.

— Главное, что он обрел счастье в своей работе.

Тремьен никак не отреагировал на мое замечание относительно счастья в работе. Вместо этого он спросил:

— Где ваш диктофон? Он не промок прошлой ночью? Не испортился?

— Нет. Я храню все свои вещи в водонепроницаемых пакетах.