Теперь и водзинский ребе начал нараспев произносить короткие фразы, а четверо евреев в талесах повернулись лицом к единоверцам и, склонившись в пояс, вытянули руки так, что теперь их лица скрывало нечто вроде полотняного шатра, из-под которого были слышны их голоса, и в таком странном положении они стали издавать трогательные стоны, бессмысленные, но выразительные. Куллинейн смотрел на эти, похожие на призраки фигуры евреев, головы которых были скрыты под покровом, и пытался понять, чту это представление может значить. Оно было архаичным и в то же время страстным. Голоса выпевали какое-то послание из самой древней истории человечества, но наконец талесы были откинуты и голоса стихли. Церемония, какая бы она ни была, подошла к концу, и семнадцать разных человек издали совместный стон, готовясь завершить семнадцать разных служб. Ребе пробормотал молитву, и служба в синагоге подошла к концу.

– Что это было? – спросил Куллинейн, глубоко потрясенный последним действом.

– С талесами? – уточнил Элиав. – Все евреи делятся на Леви, Коэнов и Исраэлей. Коэны были первосвященниками, Леви – служителями в храме, а все остальные относились к Исраэлям. И каждую субботнюю службу Коэны – пусть даже они не называют себя этим именем – встают, накидывают на головы талесы и благословляют единоверцев.

– Похоже, Зодман воспринимает все это очень серьезно.

– Как и ты, – сказал Элиав.

Зодман покинул синагогу в восторженном настроении. Он с облегчением убедился, что в Израиле все же есть люди, которые соблюдают еврейские обряды. И когда мужчины вернулись к машине, в которой их ждала Веред, он поразил всех, торжественно заявив: «Не думаю, что мы имеем право в Шаббат разъезжать на машине», и не позволил сниматься с места до окончания святого дня.

– Неужели он так же ведет себя и в Чикаго? – прошептала Веред.

– Нет. Ему нравятся игры футбольных команд колледжей. Каждую субботу ездит в Урбану.

– Я считаю, – серьезно произнес Зодман, – пока в Израиле есть такие святые люди, как водзинский ребе, страна в хороших руках.

– Побольше таких, как этот ребе, – прошептала Веред, – и страна обречена.

Поскольку машинами нельзя было пользоваться, Куллинейн повел свою группу в отель, во дворе которого стояли оливковые деревья. И тут за холодным ланчем, потому что в Цфате в Шаббат нельзя было разводить огонь, археологи объяснили своему патрону, что им удалось найти в Макоре.

– Давайте поднимемся на гору, – предложил Куллинейн. – И там я кое-что покажу.

– Но нам не придется пользоваться машинами? – с подозрением спросил Зодман.

– Пешие прогулки разрешены, – заверил его Элиав. – По две тысячи шагов в каждую сторону.

Все пятеро поднялись на вершину одного из холмов, нависавших над Цфатом, где обнаружили руины замка крестоносцев. Зодман с удовольствием осмотрел огромные камни и спросил:

– Наши смотрятся так же здорово, как и эти?

– Лучше, – заверил его Куллинейн, – потому что на Макоре с самого начала стоял более мощный замок, и я думаю, мы там еще много чего откроем. Только понимаете, Пол, чтобы сделать открытие и докопаться до нижних слоев, нам придется переместить массу камней.

– И что же будет с замком? – спросил Зодман.