Перри говорит, что сможет выступать с чтением стихов не хуже Илзи и рисовать не хуже Тедди, если как следует возьмется за дело. Я вижу, что ему не хочется верить, будто кто-то способен делать что-то такое, чего он сделать не может. Но все-таки он не может видеть обои в воздухе, как могу я, хотя он ужасно старался, пока я не испугалась, как бы он не перенапряг глаза. В школе он лучше любого из нас читает речи знаменитых ораторов и говорит, что раньше хотел быть моряком, как его отец, но теперь решил стать юристом и пройти на выборах в парламент. Тедди собирается выучиться на художника, если ему мама позволит, Илзи будет концертной чтицей (есть другое название, но я не знаю, как оно пишется), а я стану поэтессой. Я думаю, мы очень талантливая компания. Хотя, возможно, дорогой папа, нехорошо говорить так, потому что это самомнение.

Позавчера вышел такой ужас. В субботу утром у нас была семейная молитва, и все стояли в кухне на коленях, очень торжественно. Я только взглянула один раз на Перри, а он скорчил такую забавную фезеономию, что я тут же расхохоталась во весь голос, прежде чем успела сообразить, что этого делать нельзя. (Это еще был не ужас.) Тетя Элизабет очень рассердилась. Я не сказала ей, что это Перри меня насмешил, так как боялась, что его рассчитают и выгонят. Тетя Элизабет сказала, что я должна быть наказана, и мне не позволили после обеда пойти на вечеринку к Дженни Странг. (Это было огромным разочарованием для меня, но это тоже не ужас.) Перри весь день не было дома — он куда-то уходил с кузеном Джимми, а когда вернулся домой вечером, спросил меня очень свирепо: Кто довел тебя до слез. Я сказала: Я поплакала (совсем чуть-чуть), так как меня не пустили на вечеринку из-за того, что я смеялась во время молитвы. Тогда Перри пошел прямо к тете Элизабет и сказал ей, что это он во всем виноват. А тетя Элизабет сказала, что мне все равно не следовало смеяться, но тетя Лора глубоко расстроилась и сказала, что наказание было слишком суровым для меня; а еще она сказала, что позволит мне в понедельник надеть в школу ее жемчужное колечко, чтобы кампинсировать мои страдания. Я была в восторге, так как колечко просто прелесть, и ни у одной другой девочки такого нет. В понедельник, как только прошла перекличка, я подняла руку, якобы для того, чтобы задать мисс Браунелл вопрос, но на самом деле, чтобы показать мое колечко. Я проявила порочную гордость и была вскоре наказана за нее. В перемену Кора Ли, одна из больших девочек, из шестого класса, попросила меня дать ей немного поносить колечко. Я сначала не соглашалась, но она сказала, что, если я не дам, она призовет всех девочек в моем классе бойкотировать меня (бойкот, дорогой папа, это нечто совершенно ужасное, потому что чувствуешь себя отверженной). Так что я позволила ей взять колечко, и она держала его у себя до большой перемены, а потом сказала мне, что уронила его в ручей. (Вот это и был ужас.) Ох, папа дорогой, я почти обезумела от горя. Я чувствовала, что не осмелюсь вернуться домой и взглянуть в лицо тете Лоре. Ведь я обещала, что буду так осторожна с ее колечком. Я подумала, что, возможно, сумею заработать достаточно денег, чтобы подарить ей другое колечко, но, когда я посчитала на моей дощечке, оказалось, что мне придется мыть посуду двадцать лет, чтобы накопить нужную сумму. Я чуть не зарыдала от отчаяния. Перри видел все это и после занятий подошел прямо к Коре Ли и сказал: Выкладывай кольцо, а не то я все расскажу мисс Браунелл. И Кора Ли выложила его, очень покорно, и сказала: Я и так собиралась его вернуть. Я хотела просто подшутить над ней, а Перри сказал: Не подшучивай больше над Эмили, а то я подшучу над тобой. Очень удобно иметь такого защитника. Я вся дрожу, как подумаю, каково мне было бы, если бы пришлось пойти домой и сказать тете Лоре, что я потеряла ее колечко.