5

В августе началась тяжелая атака. Дважды в неделю меня вызывал доктор Лофтинг. Он задавал множество вопросов, смысла которых я не понимал. В августе он выглядел особенно неважно, да и я тоже. Когда меня водили стричься и бриться и была возможность посмотреть на себя в зеркало, мне каждый раз становилось дурно. Щеки ввалились, глаза померкли, волосы потускнели. Кожа стала грязносерой, губы — бескровными. Ежедневно я делал пробежку вокруг двора, глубоко дыша, поэтому и оставался здоровым — для слушания дела и для приговора. Они ничего не решали, эти часы на свободе, и я был рад, когда возвращался в камеру и мог продолжать писать.

Поначалу каждую ночь мне снилась Нина, и, когда потом я просыпался на тюремной койке, это была еще страшнее, чем допросы. Но в августе мне уже ничего не снилось, и если я не хотел спать, то только ждал, пока станет светло, чтобы продолжать писать.

В первый сентябрьский день мною овладело абсолютное спокойствие. Я решил покориться судьбе. Доктор Лофтинг был в некотором смысле прав, не веря мне и считая меня убийцей Бруммера. Потому что в известном смысле я действительно им был. Я принял решение убить Бруммера, не осуществив его. Замысел убийства так же ужасен, как и само деяние. Мне нельзя было остаться безнаказанным, я должен был за это поплатиться. И не только за замышляемое убийство Бруммера, нет, но главным образом за то, что первым, что мне всегда приходило в голову, когда я встречался с жизненными трудностями, казавшимися непреодолимыми, была идея насильственного действия. Находясь за решеткой, как я, человек это осознает. Я покушался на жизнь другого человека без сострадания, без раскаяния. Что может быть страшнее?

Я понял это и решил, что все справедливо: и что мне не разрешают видеться с Ниной, и что мне не верят, и что на основании свидетельских показаний меня, без сомнения, приговорят к пожизненному заключению. И то, что мне больше не жить с Ниной, я тоже воспринял как справедливое наказание — тяжелейшее из всех. Я не мог вынести, что Нина считала меня убийцей Бруммера. И мне было совестно оттого, что на самом деле я этим убийцей был. 14 сентября 1957 года я в последний раз был допрошен доктором Лофтингом.

6

Этим утром он выглядел еще более утомленным, чем обычно, был еще бледнее и еще печальнее. Усталым жестом он предложил мне сесть. Не глядя на меня, вертя желтыми никотиновыми пальцами папку с делом, он, тихо спросил:

— Как далеко вы продвинулись со своими записями?

— Почти готовы, — ответил я.

— Вам не надо их продолжать, — сказал он, копаясь в бумагах, которые лежали перед ним. — Я освобождаю вас из-под ареста. Завтра утром можете покинуть тюрьму. Если хотите, можете заявить о возмещении убытков. Но я бы вам этого не советовал. В сложившихся обстоятельствах у вас мало шансов. Доказательства, предъявленные против вас, были так…

— Одну минуточку, — сказал я с трудом. — Вы… вы… меня освобождаете?

— Да.

— Но это же значит…

— Это значит, что я вас больше не считаю убийцей Бруммера. Все возвращается на круги своя.

Я встал, налил до краев стакан воды, расплескав половину, и выпил, держа стакан обеими руками. Потом я опять сел.

— Вы не представляете, — сказал Лофтинг, играя ножом для бумаг, — что мне за эти месяцы пришлось сделать, чтобы узнать, откуда взялся яд, которым умертвили Бруммера. Теперь я это знаю. Его изготовил один опальный дюссельдорфский врач, которого когда-то из-за незаконной практики лишили диплома. Он абсолютно спился. В последнее время окружающие обратили внимание, что у него появилось много денег. Его навестила криминальная полиция. В его квартире нашли много всевозможных ядов: например синильную кислоту и цианистый калий.