Более серьезен другой мотив, почерпнутый нами от самого Моммзена: угасание творческого энтузиазма, без которого он не считал работу плодотворной. В апреле 1882 г. он писал с неаполитанской виллы своей дочери Марии, жене Виламовица: «Мое желание, как можно скорее поселиться на подобной вилле, но не для того, чтобы лучше подготовиться к смерти, которая не замедлит прийти без нашей помощи, а для того, чтобы попытаться вернуться к состоянию моей юности — или лучше сказать — ранней поры жизни, ибо я никогда не был юн в буквальном смысле слова. Меня не оставляет мысль удалиться сюда месяцев на шесть-восемь и выяснить, в состоянии ли я еще написать что-либо достойное чтения. Мне верится в это с трудом не из-за того, что с возрастом силы слабеют, а потому, что у меня не осталось священных юношеских иллюзий относительно собственной компетентности, теперь мне, к сожалению, слишком хорошо известно, как мало я знаю; божественная нескромность меня покинула, а божественная наглость, с помощью которой я еще могу что-то сделать, — всего лишь жалкий ее эрзац». В том же духе он высказывается и в письме от 2 декабря 1883 г. к своему зятю Виламовицу: «Мне недостает непосредственности и апломба молодого человека, берущегося с ходу судить обо всем и поэтому считающего себя на месте в качестве историка». То же самое говорится в предисловии к переизданию труда в итальянском переводе: «Non ho piu come da giovane, il coraggio dell' errare. (Только молодость обладает мужеством совершать ошибки, а я далеко не молод)».

Эти высказывания коренятся в представлениях Моммзена о сущности и задачах историографии. Он рассматривал ее в качестве орудия политической педагогики, поставленной на службу пропаганды национал-либерализма, вершащего свой последний и — cum ira et studio (отнюдь не беспристрастный) суд — таковы его собственные формулировки. То, что именно эта как нельзя более отвечало желаниям публики, доказывает холодный прием, оказанный пятому тому. Правда, молодой Макс Вебер восхищенно писал: «Он все еще старый (в смысле: тот же, каким был в юности)». Однако успех пятого тома был всего лишь данью уважения к прошлым заслугам. Когда пятый том вышел в свет, Моммзена забросали вопросами о времени выхода четвертого тома. Его ответ гласил: «У меня нет больше желания описывать смерть Цезаря». Моммзен всерьез опасался обмануть ожидания читателей. Это не мешало ему — в 1894 г. — полагать, что читающая среда (эти канальи!) вообще не заслуживает того, чтобы ради нее стоило себя утруждать.

В 1889 г. он писал: «Не знаю, есть ли у меня еще желание и силы выполнить обещанное в отношении Р. И. IV. Мнение публики для меня ничего не значит, а внутреннее удовлетворение от исследовательской работы я получаю в гораздо большей степени, чем от воссоздания исторических картин».Тем самым мы затрагиваем четвертую группу мотивов. Моммзен то и дело с пренебрежением отзывается о «невыносимой скуке» и «тошнотворной пустоте» императорского периода, о «столетиях загнивающей цивилизации», о постепенной деградации духовной жизни и огрублении нравов.

Христианство — эта единственная жизнеспособная и творческая сила поздней античности — было ему совершенно чуждо. Характерная деталь: в юности этот сын пастора, но homo minime ecclesiasticus — человек, отвращающийся от всего религиозного, — предпочитал называть себя Йенсом вместо Теодора. Таков, очевидно, пятый мотив, который можно почерпнуть из его собственных высказываний. Он недвусмысленно заявлял, что, по-видимому, довел бы свою Римскую историю до конца, если бы раньше познакомился с Харнаком.

Харнак был в числе тех, кто побудил Моммзена произнести заключительное слово об императорском периоде. На педагогической конференции, проходившей в Берлине в июне 1900 г., Харнак посоветовал обратить более пристальное внимание именно на этот период.