|
(Письмо от 26 сентября (8) октября 1862 года.) Он начал писать ответ на статьи «Колокола», однако попросил Герцена опубликовать его без имени автора, чтобы избежать преследований. Он не закончил работу, когда получил от русских властей официозное предостережение, предписывавшее избегать всякого сотрудничества в мятежном журнале. Он не пожелал из осторожности скомпрометировать себя еще раз и ограничился тем, что показал Герцену несколько страничек, которые уже написал. Он отказался равно подписать подготовленный Огаревым и одобренный Герценом и Бакуниным «Адрес Александру II», касавшийся нового положения крестьян. Он видел в этом неверный шаг, который мог обернуться против его авторов и скандально деформировал демократические идеи. «Главное наше несогласие с О<<гаревым>> и Г<<ерценом>> – а также с Бакуниным – состоит именно в том, что они, презирая и чуть не топча в грязь образованный класс в России, предполагают революционные или реформаторские начала в народе, – писал он Лугинину, – на деле же это – совсем наоборот. Революция в истинном и живом значении этого слова <<…>> существует только в меньшинстве образованного класса – и этого достаточно для ее торжества, если мы только самих себя истреблять не будем». (Письмо от 26 сентября (8) октября 1862 года.) А в письме к Герцену пояснял: «Огареву я не сочувствую, во 1-х) потому, что в своих статьях, письмах и разговорах он проповедует старинные социалистические теории об общей собственности и т. д., с которыми я не согласен; во 2-х) потому, что он в вопросе освобождения крестьян и тому подобных – показал значительное непонимание народной жизни и современных ее потребностей». (Письмо от 21 ноября (3) декабря 1862 года.) Несмотря на расхождения во взглядах с Тургеневым, Бакунин был признателен ему за обращение к властям для того, чтобы разрешить его жене, которую задерживали еще в Сибири, выехать к нему за границу. «Ты единственный из оппозиционного лагеря, кто остался нашим другом, – писал ему он, – с тобой одним мы можем говорить с открытым сердцем». (Письмо от 23 сентября 1862 года.) Но с Лугининым он поделился своей тайной мыслью: «Тургенев – талантливый литератор, прекрасный человек, но в политике он – шут». (Письмо от 8 (20) октября 1862 года.)
Отвергнутый русскими друзьями Тургенев еще больше сблизился с семейством Виардо. Полина, ее муж, ее дети были его семьей и почти частью его жизни. Весной 1863 года он нанял комнату в Баден-Бадене и обосновался там вместе с дочерью и ее гувернанткой мадам Иннис. Для него этот немецкий городок был вторым Куртавнелем, ибо Полина выбрала его своим местом жительства. Каждый уголок его был связан с этой женщиной. Совместные прогулки по аллеям парка, оживленные разговоры с гостями, музыкальные вечера или чтение вслух и периодическая работа над повестью «Призраки», давно обещанной Достоевскому. Эти разнообразные занятия рождали в Тургеневе редкое ощущение полноты жизни. Луи Виардо был не только желанным собеседником и веселым собратом по охоте. Этот утонченный, эрудированный человек страстно любил литературу. С ним Тургенев переводил на французский язык сочинения Гоголя, Пушкина, некоторые свои произведения. Он уважал его и любил, не разделяя тем не менее всех его взглядов на искусство. Рядом с мужем и женой он обрел двусмысленный комфорт, обманчивый покой, которые заменяли ему счастье. Однако даже в Баден-Бадене он не смог укрыться от забот. В конце предыдущего года на австро-итальянской границе был арестован посланник Герцена, который доставлял подпольные издания и письма от лондонских эмигрантов к сочувствующим им в России. Имя Тургенева в этой переписке часто упоминалось. По приказу правительства он был привлечен по процессу «лондонских пропагандистов», так называемому «делу тридцати двух». |
