|
Имя Тургенева в этой переписке часто упоминалось. По приказу правительства он был привлечен по процессу «лондонских пропагандистов», так называемому «делу тридцати двух». Ему надлежало явиться в сенатскую комиссию в Санкт-Петербург, чтобы ответить за свои связи с революционными кругами. Он последовал совету посла России в Париже Брудберга и написал прямо императору, чтобы заявить о своей непричастности. «Я не считал себя заслуживающим подобный знак недоверия. Образа мыслей своих я никогда не скрывал, деятельность моя, вся моя жизнь известны и доступны каждому, но предосудительных поступков я за собою не знаю» (Письмо от 22 января (3) февраля 1863 года.) И в самом деле, не абсурдно ли упрекать его в дружбе с политическими изгнанниками в то время, как они оттолкнули его как отсталого либерала? «Вызвать меня теперь <<в Сенат>>, после „Отцов и детей“, – писал Тургенев Анненкову, – после бранчливых статей молодого поколения, именно теперь, когда я окончательно – чуть не публично – разошелся с лондонскими изгнанниками, т. е. с их образом мыслей, – это совершенно непонятный факт». (Письмо от 7 (19) января 1863 года.) В самом деле, он постоянно находился на развилке дорог: был близок к заговорщикам – экстремистам, но не был тем не менее революционером; русский до мозга костей, он находил удовольствие только в жизни за границей; он двадцать лет любил одну женщину и жил рядом с ней, не надеясь ни на что другое, кроме добрых слов. Он находился на стыке двух мировоззрений, двух стран, двух судеб. Он страдал от этого бесконечного раскола и в то же время находил мрачное наслаждение в нем. В своем письме к императору он ссылался на плохое здоровье, чтобы не ехать в Россию, и просил позволения выслать ему анкету, которая позволила бы оправдать себя. Сразу же по ее получении он принялся отвечать на вопросы пункт за пунктом, серьезно и обстоятельно. Из этих объяснений следовало, что он дружил с Бакуниным и Герценом в юности, тогда, когда эти люди еще не были революционерами, что в дальнейшем сохранил уважение к ним, но что в течение ряда лет не разделяет их политические взгляды. Чтобы проучить его, Герцен поместил в «Колоколе» анекдот об авторе «Отцов и детей», виновном, по его мнению, в том, что насмехался над так называемыми репрессиями русской армии в Польше. Возмущенный Тургенев написал ему, чтобы попросить опубликовать опровержение: «Меня глубоко оскорбляет эта грязь, – писал он Герцену, – которой брызнули в мою уединенную, почти под землей сокрытую жизнь. <<…>> Наши мнения слишком расходятся – к чему бесплодно дразнить друг друга? Я и теперь не предлагаю тебе возобновления этой переписки». (Письмо от 10 (22) июля 1863 года.)
Несмотря на его уверения в лояльности, комиссия Сената отказалась принять их и отправила ему новое приглашение на «дело тридцати двух». Не подчинившись этому предписанию, он рисковал конфискацией всего своего состояния в России. Отступать было невозможно. Над Баден-Баденом тем временем тоже нависли тучи. Полинетта поссорилась с Полиной Виардо. Тургенев отправил дочь в Париж и доверил своей подруге – весьма известной в литературных кругах мадам Делессер – заботу о поисках для нее мужа. Наконец, отправился в дорогу и сам. Он волновался не столько за то, что ожидало его в Петербурге, сколько за то, что оставлял в Баден-Бадене. Казалось, что его силой отрывали от его настоящей судьбы. По приезде в Берлин он написал Полине Виардо: «Сейчас четверть восьмого вечера, дорогая госпожа Виардо; в эту минуту вы все собрались в гостиной. Вы музицируете, Виардо дремлет у камина, дети рисуют, а я, сердце которого осталось в этой столь любимой гостиной, собираюсь поспать еще немного… Мне кажется, что я вижу сон: не могу привыкнуть к мысли, что я уже так далеко от Бадена, люди и предметы проходят передо мной, как будто бы вовсе меня не касаясь». |
