– А потому: стоит рабочим на линии взбунтоваться, и весь ваш премилый Совжедцор полетит вверх тормашками.

– Э-э нет, – наступал Каратыгин, привлекая внимание прохожих. – Глубоко ошибаетесь! Теперь вам не царские времена… Кого рабочие будут свергать? Кого?

Небольсин вспомнил ажурные чулки на ногах Зиночки.

– Вас, мсье Каратыгин! – ответил злобно.

– Но мы и есть власть нового порядка в России… Вы что же, выходит, обратно царя хотите?

– И вас, эту новую власть, надо свергнуть, как и царя!

– Ага! Значит, вы против нашей революции?

– Я проклинаю и эту революцию и вас, делячески помещенных в эту революцию, которая мне ни к черту не нужна!

Только сейчас, увлеченный спором, Небольсин заметил, что они окружены какими-то подозрительными лицами: расхлястанными солдатами, «баядерками», и бабами-маркитантками; щерились поодаль жители Шанхай-города. Но вот, растолкав всех, подошел здоровенный бугай-матрос с «Чесмы» и, щелкая семечки, шелуху плевал прямо на шубу Небольсина.

– Этот, што ли? – спросил у окружающих.

– Этот, – загалдели вокруг. – Контра… за царя!

Над папахами качнулись штыки, и Небольсин испугался:

– Я не против Совжелдора, но я протестую против…

– Чего там! – орали. – Растрепать его, как в Питере таких треплют, и дело с концом… Начинай, ребята!

Сдернули с головы шапку. С хрустом вывернули пальцы, срывая с мизинца перстень. Дали кулаком в ухо (только звон пошел) и поволокли по снегу… Тогда Небольсин решил драться, благо сил у него было немало. Самое главное – сбить матроса. И вот, извернувшись, инженер нанес ему удар. Солдаты все время покушались на его шубу, горохом рассыпались по снегу пуговицы (империалы, сукном обтянутые).

– Растрепать! – кричали. – Рви его… контру…

И вдруг в этой толпе, обуянной бессмысленной жестокостью, отчаянно заскрипела кожа новенькой портупеи. Чья-то рука в лосиной перчатке схватила Небольсина за воротник и рванула в сторону.

– Не сметь прикасаться к этому человеку! – взывал поручик Эллен. – Он будет осужден народным судом революции… (Толпа раздалась). – Шире, шире, шире! – кричал Эллен, патетически вздымая длинную руку. – Не прикасаться к врагу революции…

Дотащил до крыльца барака и, обмякшего, словно мешок, вбросил Небольсина в бокс «тридцатки». За спиною звонко лязгнули запоры, и поручик Эллен спокойно сказал:

– Садитесь, дорогой Аркадий. Вот вы и – дома… Небольсин рухнул грудью на стол, разрыдался. От боли, стыда и отчаяния.

– Какие скоты… – говорил он. – А этот мерзавец… убью!

Эллен поднес к его лицу стакан. Небольсин жадно выглотал до дна, как воду. И только потом понял, что это была водка.

– Легче? – спросил Эллен.

– Спасибо. Отлегло…

– Все мы, – заговорил Небольсин потом, – так или иначе, каждый по-своему, но ждали революцию. Романовы – вырожденцы! Я же видел, какая мочка уха у Николая Романова, – он явный вырожденец. Она, эта династия, уже ничего не могла дать народу. И вот революция пришла. А меня… какой-то спекулянт… меня, честного русского инженера…

Он не выдержал – снова заплакал.

– Еще? – спросил Эллен, берясь за графин.

– Нет. Спасибо. Не нужно. Это пройдет…

– Это никогда не пройдет, Аркадий Константинович, внушительно ответил Эллен, маятником двигаясь по боксу. – Казалось бы, с образованием нового правительства можно и поставить точку; но точка переделана в запятую… большевиками, и продолжение революции следует.