– Борис Михайлович, – спросил для начала любезно, – прояснилось ли что-либо с теми пройдошествами мсье Каратыгина, о коих я вам уже имел честь докладывать?

– Вы, – четко ответил Брамсон, – ошиблись в своих наветах на гражданина Каратыгина, который ныне…

Тут зашуршала газета, и палец Небольсина припечатал прискорбное место в колонке строк, где большевики говорили о взятках, которые берет Брамсон.

– Кажется, про вас? – спросил Небольсин. – Поздравляю.

– Возможно, – согласился Брамсон и хорошо натренированным лицом отразил премудрое спокойствие. – Только у меня теперь вопрос к вам, любезный Аркадий Константинович.

– Пожалуйста!

– И вы уже давно… большевик?

Небольсин сочно расхохотался:

– А если я большевик, то, пардон, что вы со мной сделаете? Сейчас, после революции, каждый волен сходить с ума как ему хочется… Не посадите!

– Я никого еще не сажал, – сказал Брамсон, с ненавистью рассматривая красивое молодое лицо путейца. – Но для вас, голубчик, могут быть неприятности. Учтите это.

Между ними на мгновение встала тень усатой Брамсихи, которая каталась по тундре в вагоне молодого инженера, и об этих ночных катаниях многие на Мурмане знали…

– Взяткобравцы! – выговорил Небольсин и выскочил прочь.

Дело происходило при свидетелях. Был вечерний час, и молоденькая секретарша Короткова, взвизгивая, смеялась. Присутствовал и сам Коротков – монархист чистой воды, но, в общем, человек тихий и безобидный.

Брамсон рвал и метал:

– Этот пьяница, живущий в своем вагоне с девкой, на которой пробы уже негде ставить…

– И-и-и-их! – взвизгивала секретарша, вся в диком восторге от подробностей скандала.

– Этот грязный распутник, который покушался даже на честь такой порядочной жены и матери, как моя Матильда Ивановна… И он вдруг смеет! Нет, вы подумайте…

Коротков взялся утешать (очень неумело):

– Ну что вы, Борис Михаилович, – говорил каперанг. – Разве про вашу Матильду Ивановну кто скажет дурного?

– И-и-и-и-их! – радовалась секретарша.

В это время под окнами управления прошли табуном юные мичмана с миноносцев, во всю глотку распевая:

Ванька Кладов – негодяй,

Ванька Кладов – не зевай,

Тильда Брамсон – первый сорт,

Ты прими ее на борт…

Брамсон, побледнев, опустил руки вдоль жидких чресел.

– Ванька Кладов? – еле слышно прошептал он. – Это еще что за новость? Кто такой Ванька Кладов?

– Да успокойтесь, Борис Михайлович, – утешал его каперанг.

– Нет! – осатанел Брамсон. – Я должен знать… правду!

– И-и-и-их!

Тогда каперанг Коротков обстоятельно объяснил:

– Ванька Кладов – мичман с крейсера «Варяг». Крейсер ушел в Англию, а он спьяна здесь остался. Оказалось, мастак сочинять драмы и критиковать. Печатался где-то… Вот и поручили ему редактировать «Известия Мурманского Совета». Не понимаю, Борис Михайлович, что вас так взволновало?..

– Вот это было здорово! – сказала секретарша и взяла папиросу не из своей пачки. – Молодцы ребята… Самый лучший народ – на миноносцах!

Скоро началась отчаянная грызня между разрозненными группками Цефлота, Цеконда и Цемата.

Люди поумнее хорошо сознавали, что эта борьба не была партийной, нет – это по старинке грызлись (с приправой барства или анархии) все те же палубы: матросские кубрики, «пятиместки» унтеров и кают-компании кораблей – каждая прослойка флотилии хотела теперь загрести побольше власти, чтобы навар для щей был погуще.