– Вы устали, – сказал Басалаго, искренне сочувствуя.

– Не то слово – устал… Поймите мое положение: во мраке океана я веду крейсер, прокладка и пеленгация на мне одном. А под палубой в это время стучат выстрелы. Дошли лишь чудом… Случайно, на заходе в Варде, мы перехватили радио от господина Керенского, переданное нашим атташе в Стокгольме кавторангом Сташевским. Керенский высылает к нам комиссию, дабы судить офицеров и команду за хаос…

Басалаго поставил вопрос ребром:

– А этот расстрел в Тулоне?..

Ветлинский рванул с себя «непромокашку».

– Команда уверена, что приговор подписал полковник Найденов и атташе посольства. К тому же мне пришлось выступить перед судовым ревкомом…

– С чем?

– Я вынужден был признать эту революцию. Я признал ее… Впрочем, – задумался каперанг, – мне для этого совесть свою насиловать не пришлось, ибо я отдаю отчет себе в том, что Романовы только занимали место. Они не были способны довести Россию до победного конца. Честно скажу вам, Мишель: да, я буду поддерживать Керенского в его стараниях воодушевить флот и армию к наступлению…

– Что ж, все разумно, – согласился Басалаго. – Вы спасли не только себя. Вы спасли крейсер… для России, для войны.

– Очень рад, Мишель, что вы это сразу поняли. Ради этого я и шел на все. А теперь… спать. Вы меня извините, Мишель, но я забыл, когда спал в последний раз…

Сковырнув с ног громоздкие штормовые сапоги, разбухшие от сырости, Ветлинский рухнул на койку. Его глаза закрылись темными веками, словно пятаками глаза покойника. Серые губы каперанга слабо прошептали:

– Вы можете говорить и дальше, Мишель. Я еще не сплю… Басалаго поднял с палубы опрокинутый стул-раскидушку.

– Я вас очень ждал, Кирилл Фастович, – заговорил он, садясь поближе к каперангу. – Здесь, в Мурманске, вам бояться нечего. Поверьте: наши корабли всегда под главным калибром «Юпитера», англичане никаких бунтов не допустят. Я вас очень ждал, – повторил он, – чтобы совместно…

– Постойте, – сказал Ветлинский, не открывая глаз. – Мне не понравилось, что вы сейчас сказали…

– Что не понравилось вам, Кирилл Фастович?

– Вот это. Быть под наводкой калибра… с «Юпитера».

– Но это же не «Гебен» и «Бреслау»!

– Все равно, – возразил Ветлинский, – Я слишком хорошо изучил англичан: дай им только мизинец, и они… я их знаю!

От лица утомленного каперанга вдруг разом отхлынула кровь. Ветлинский стал белым-белым – он уснул. Басалаго встал и, осторожно затворив двери, поднялся на палубу.

К борту крейсера как раз подошел катер с «Юпитера», и по штормтрапу вскарабкался английский сублейтенант – розовощекий юнец, лет восемнадцати на вид. Заметив флаг-офицера, он вскинул руку к белобрысой голове, ничем не покрытой.

– Адмирал Кэмпен, – сказал дерзко, – выражает неудовольствие, что крейсер салютовал ему только одиннадцатью залпами. Мой адмирал в чине бригадном, ему положено слышать в свою честь тринадцать залпов.

Матросы-комендоры уже начинали расходиться от пушки.

– Первая! – крикнул Басалаго.