III

Игра заканчивается, когда все звери попали к дьяволу и стали его верными псами

«Ацтеки, — говорил Кит, склонившись над раскладушкой, в которую уложил Микки, — приносили детей в жертву богу дождя Тлалоку. Жрецы отводили их на вершину горы; поход длился долгие дни и ночи; детей не кормили, но поили настоями и давали жевать вызывающие видения корешки; чтобы они не спали, жрецы рассказывали им сказки и пели песни; по дороге они вырывали им ногти, чтобы дети рыдали, поливая слезами гору; на вершине стояла плаха, куда клали связанные по рукам и ногам изможденные скрюченные тела, простертые, чтобы удобнее было рассечь тесаком грудь и отыскать сердце; жрец опускал руку и, вытащив трепещущий орган, обрывал уцелевшие вены, из которых фонтаном брызгала кровь, он кидал сердце в полную до краев чашу и, взяв на руки маленькое, подрагивающее, измученное, распотрошенное и окровавленное тельце, швырял его вниз с горы; там ждал отец или наставник, или брат, или друг, сразу же подбегавший, когда что-то падало; в компании с ним был потрошитель с острыми лезвиями; распознав в кровавом месиве знакомые черты, человек у подножья горы лобызал изуродованные, но, кажется, чуть улыбающиеся губы и потом отдавал этот мешок с костями трупных дел мастеру, который принимался счищать жир и кромсать нервные окончания, отбрасывая ненужные сочащиеся куски в сторону; совершая множество умелых надрезов, крайне бережно обращаясь с кожей на голове и там, где болтался меж ног нежный мешочек, сразу же ловко все протирая там, где только что провел скальпелем, словно выписывая какой-то рисунок, он медленно отделял от плоти ее покров, еще словно трепещущий, наконец, он сдергивал его целиком, отрывая от пальцев ног, и отдавал своему нанимателю; разделанное, расчлененное тело становилось теперь никчемным куском мертвечины, которую кое-как хоронили, пиная ногами и предоставляя довершить дело червям и букашкам, но снятая с него кожа, сохраняющая абрис спины, затылка и ягодиц, без единого заметного шва, превращалась в великолепный, роскошный двусторонний убор; как если бы стоял страшный холод, а он таил в себе нежное тепло меховой шубы, как если бы началась страшная жара, а он был пропитан свежестью влажного белья и желанной прохладой, отец или брат, иди друг, или наставник спешил тут же облачиться в этот как будто бы еще живой наряд, чтобы тот прильнул к его бедрам, спине и плечам и остался на нем навеки; из кожи, что облегала прежде детскую голову, из волос, из препарированных улыбавшихся губ, что похожи на прорезь в какой-то маске, получался теперь капюшон, который защищал от беспощадного ливня и жгучего солнца; одна кожа льнула незаметно к другой, как если б их сшили; каждое мгновение она напоминала ему о себе миллионом никому не видимых поцелуев; и скорбящий отправлялся в путь, чтобы весь остаток дней просить милостыню, навсегда соединившись с невидимым своим супругом, со своим пугалом, которым помавает на порогах почтенных домов, словно прокаженный трещоткой, чтобы дали ему диковинных перьев, которые он на что-нибудь обменяет вдали отсюда, далеко, на иных берегах…» Микки казалось, что это сон. Пока он все глубже и безнадежнее погружался в вязкую топь арены, ему вдруг почудилось, что среди теней, старающихся как-то пройти по зыбкой трясине, он различает фигуру человека, спешащего на помощь, и прямо перед тем, как лишиться чувств, он распознал в ней — могло статься, фигура эта была уже порождением сна — распознал в ней Кита. Жижа уже вот-вот должна была хлынуть в рот Микки, но человек, который, казалось, мог перемещаться по ней, даже не пачкаясь, принялся вызволять Микки, хотя топь уже обволокла его тело, лишив всякой возможности двигаться; тот рыл одною рукой, мощной, будто ковш экскаватора, движущейся быстро, словно бурав, и в то же время с изяществом и осторожностью, какие бывают у лучших танцоров.