— Мы богаты, неизмеримо богаты, белая женщина, а когда моего отца зароют под кустарником нашего кладбища, все эти сокровища достанутся мне. Ты не подозреваешь, да и никто не подозревает, какая у него куча серебра и золота, я один знаю, где оно спрятано, и впоследствии буду владеть им — вот возьми мою цепочку, носи ее, чтоб все видели, что я объявляю тебя своей невестой.

Аццо подал Энрике, с удивлением смотревшей на него, ожерелье из больших серебряных шариков красного цвета, отличительный знак цыганских князей, который они носят при торжественных празднествах. Но Энрика махнула ему рукой и с задумчивой улыбкой покачала своей прекрасной головой.

— Оставь это у себя, княжеский сын, и отдай более красивой женщине из твоего племени, — сказала она, — я не могу принадлежать тебе!

Поблизости, спрятавшись за старый широкий ствол дерева, стояла и прислушивалась женщина с роскошными формами, которая уже несколько дней ревнивым взором следила за Аццо. Ая по происхождению не принадлежала к племени гитаносов, она только примкнула к их обществу, выдавая себя за преследуемую; но проведя с ними долгое время, она заразилась их нравами, приняла даже их цвет и стала похожа на цыганку. Ая была уже не молода, но формы ее тела пышны, а лицо прекрасно и страстно. Глаза черные, большие, с длинными ресницами; прекрасные черные густые волосы ниспадают на ее красивую спину, на вздымающуюся грудь. Она любила сына цыганского князя и бросала вызывающие взгляды на стройного, молодого, дикого Аццо, который, как она теперь узнала с едва сдержанным криком удивления, любит другую, эту незнакомую женщину, носящую ребенка на руках. Ироничная, холодная улыбка появилась на ее лице, когда она увидела, что Энрика отказывается от подарка Аццо. «Белая женщина только разжигает его своим отказом!» — прошептала она и, возвратясь в кружок танцующих, с обворожительной, немного насмешливой улыбкой посмотрела на княжеского сына.

На другой день цыгане прибыли в Мадрид. Старой Цирре и цыганскому князю предстояло много хлопот и дел, связанных с важными покупками, поэтому нужно было где-нибудь остановиться. И цыгане отправились в тот грязный трактир, который находился в переулке, неподалеку от улицы Толедо. Над низкой грязной дверью этого дома была нарисована рысь — оттого и трактир носил такое название.

Когда цыгане расположились в верхнем этаже гостиницы, а Энрика со своим ребенком переступала через порог, мимо нее быстро протиснулся на улицу невысокий человечек с хитрыми, блестящими, немного косыми глазами. За ним бежала с криком толпа людей и чуть не опрокинула удивленную Энрику.

— Это погонщик ослов, он вор! — кричал один из преследовавших, по-видимому разносчик, и спешил догнать маленького человечка, бывшего уже в нескольких шагах от него.

— Сюда, ловите! Мошенник, кто ты такой?

Он своей железной рукой взял за ворот беглеца, который с жалобной миной упал перед ним на колени.

— Говори, мерзавец, ты украл у меня платки? Как тебя зовут?

— Сжальтесь, любезный господин, меня заставила нужда! — воскликнул толстый человечек с хитрыми, блестящими глазами.

— Ах ты негодный вор, у тебя сию минуту выпали серебряные деньги из кармана, какая же нужда? Кто ты такой?

— Меня зовут Кларетом; не отводите меня в суд!

— Проклятый погонщик, я тебе голову сверну!

— А я клянусь вам сделаться благочестивым человеком, и ничто не побудит меня опять к воровству, только смилуйтесь, пустите меня! — просил косой и скорчил такую несчастную физиономию, что наконец разносчик, которому он отдал из-под своей куртки украденные у него платки, освободил его, дав ему пинка на дорогу.

Такие сцены сплошь и рядом случались в трактире «Рысь» и в его окрестностях, но зато хозяин, находившийся в приемной комнате трактира, имел наготове все нужное, чтобы в случае необходимости энергично выгнать вон и избить до синяков кого-нибудь из неугодных постояльцев.