Да, он собирался выйти.

Она понизила голос:

— С Мелиттой?

Он отрицательно покачал головой.

— Почему же? Вы что, надоели друг другу?

Вопрос был ему неприятен, но он ответил правду:

— Она боится, что сегодня дедушка может вернуться домой. Если он не приедет до послезавтра, то тогда, наверно, вернется только в октябре. Но до послезавтра она не хочет выходить из дома.

— Значит, две ночи ничего… Вначале всякая боится, уж таковы молодые девушки, а Мелитта все же храбрая.

— К тому же здесь нельзя все это продолжать. Послезавтра я поведу ее ужинать, а там посмотрим, что можно сделать.

— Правильно, и ей нужно выспаться… сегодня утром она убежала в пять часов.

— От вас, Церлина, становится жутко… Вы не успокоитесь, пока не узнаете все точно.

— Да, мне это нужно; у меня чуткий сон… если я хочу. — Снова в глазах сводни показался довольный блеск.

Его ладонь уже лежала на ручке двери.

— Вы без шляпы?

— Вы же знаете, Церлина, что я их все время теряю. Пусть уж лучше новая шляпа останется дома.

— Такому приличному господину не пристало выходить из дома с непокрытой головой. Возьмите же шляпу.

Но не успел он это сделать, как из комнаты выскользнула Хильдегард. Ее узкие губы были сжаты плотнее, чем обычно, и бледнее, чем обычно, было ее лицо цвета слоновой кости.

— Этого еще не хватало, — прошипела она А., проходя мимо, и хлопнула кухонной дверью.

— Ну вот, так я и знала, — не без удовольствия заметила Церлина, и гримаска у нее на лице под белым чепчиком была похожа на мину клоуна после неудачного выступления.

А. расхохотался.

— Ну да, вот оно, и полагаю, вы этому поспособствовали.

— Я? Я ничего не выболтала!

— Однако на удивление быстро догадались, о чем я думаю.

— Я все отгадываю очень быстро, и все-таки я не сказала ни словечка.

— Честное слово, Церлинхен?

— Честное слово, господин А. Подождите, господин А., подождите, ваша шляпа…

Но он уже поспешил выйти без шляпы.

На улице он стал размышлять, куда повернуть. Вокзальный ресторан отличался полным отсутствием фантазии, но был расположен ближе всех и предлагал солидную и питательную пищу, и А., к собственному стыду не обладавший кулинарной фантазией, пересек железнодорожное полотно, чтобы через сквер привокзальной площади добраться до ресторана. Когда он стоял на другой стороне улицы, чувствуя дыхание сквера и его влажной сентябрьской зелени, его снова охватило ощущение многомерности внутреннего и внешнего бытия: после полудня это ощущение пришло к нему от толпы людей, от многообразия фигур, которое он видел и слышал, а теперь это произошло еще отчетливее, хотя и не вполне осознанно, от пустоты хорошо знакомой каменнотреугольной площади, которая вопреки или благодаря своему безлюдному покою утратила пространственность и превратилась в напряжение и в событие. Процесс превращения, процесс обнажения, процесс слияния и разрыва всех космических частиц начался снова, процесс небытия, в котором бытие становится познанием и снова уничтожается, стремясь к центру и его излучению. Не выглядел ли киоск, стоящий у пересечения двух главных S-образных дорожек сквера, как могила? Не знаменовал ли он тремя сияющими циферблатами высившихся над ним часов место вечного успокоения? О, к чему часы, к чему точность трехмерной технической силы? Древний человек не нуждался в часах, и восточный человек, если бы ему не угрожал Запад, тоже не нуждался бы в них, ведь он нашел успокоение в многомерности бытия и смерти; только Запад может быть, из-за своей посвященности смерти — на этом не успокаивается.