– Я сделаю лучше: завтра я сама приеду в Амо… Чувство сострадания, которое испытывал доктор, стало более горьким с тех пор, как он узнал, до чего пришлось дойти его любовнице, чтобы выгнать Тремэна: он рассчитывал обнаружить в ее голосе ликование.

– Видно, ты будешь счастлива, если он вернется. Однако это означает конец нашим отношениям… Смех молодой женщины убедил его, что он не ошибся, и в то же время он почувствовал, как она крепче прижалась к нему:

– Не беспокойся! Я постараюсь разыскать укромное местечко, где нам с тобой будет хорошо… Но я действительно буду рада его возвращению, потому что он сам об этом попросил. А иначе мне пришлось бы самой ехать за ним: в этих местах слишком много людей, которые любят его, и мне нечего им сказать. Очень утомительно в течение такого долгого времени встречать только укоризненные взгляды. И потом, теперь есть ты.

– И я люблю тебя, ты же знаешь!.. Люблю так, что потерял голову.

Подобное заявление заслуживало вознаграждения, и он получил его от Агнес через час.

Как только ее коляска въехала во двор дома Аннеброна, Агнес поняла, что ошибалась, надеясь, что ее визит пройдёт незамеченым: около каждого дома был кто-нибудь, кто подметал перед дверью, кто протирал форточку. Даже в замке Дюресю горничные вовсю готовились к предстоящему приезду своих хозяев Буайер де Шуази. Можно подумать, что все люди из округи ждали Агнес! Наверное, тут не последнюю роль сыграл длинный язык Сидони Пуэншеваль… Вероятно, все они вообразили, что она приехала просить прощения, но это не имело никакого значения: зеркала в Тринадцати Ветрах убедили ее в том, что в ее облике нет ничего, что могло бы дать повод думать, что она раскаивается: шелковое платье в серую и розовую полоску и шляпа, украшенная лентами и цветами, которая отбрасывала нежную тень на ее прекрасное лицо.

Потантен ждал ее у крыльца. Помогая Агнес выходить из коляски, он широко улыбнулся ей от всего сердца:

– Какое счастье, мадам Агнес, видеть вас здесь!

– Я тоже рада, мой друг…

С достоинством главного церемониймейстера, сопровождающего королеву, он провел ее в дом, где Сидони опустилась в глубоком реверансе, приветствуя гостью, а потом он так же величественно подвел ее к комнате Гийома. Пьера Аннеброна нигде не было видно… Скромный по природе, и к тому же совершенно не желая присутствовать при встречи и примирении двух супругов, он предпочел оставаться в своем рабочем кабинете до конца их свидания.

Не говоря ни слова, Потантен открыл дверь и склонился в полупоклоне, держась за ручку двери, готовясь закрыть ее, как только Агнес войдет. Она вошла и оказалась лицом к лицу с Гийомом. Оба были сконфужены и удивлены: ее память хранила его изможденным и умирающим, он же вспоминал о ней как о фурии, с лицом, искаженным от гнева. Гийом первым пришел в себя:

– Оказывается, я уже позабыл, до какой степени вы можете быть прекрасны! Возможно, это связано с повседневной жизнью: впечатления меркнут от частого повторения. Представьте себе, мои сожаления стали сильнее. – Я возвращаю вам комплимент, Гийом. Для человека, который чуть не отправился на тот свет, вы выглядите неплохо и удивительно похожи на того, каким вы были раньше. Может быть, только менее оживленный. – Плохая копия… наполовину инвалид! Но были бы вы здесь, если бы случилось иначе? Ваше присутствие бесконечно приятно мне… Не хотите ли подойти поближе? Движением руки он предложил ей стул у изголовья кровати, но жест был рассчитан на большее. Агнес поняла его правильно: скинув накидку из розового шелка, она приблизилась и вложила свою ладонь в его протянутую руку. Прикосновение вызвало у нее озноб, и это напугало ее.