В тот вечер в тихом уединении своего маленького домика, вокруг которого буря уже понемногу стихала, Анн-Мари повторяла свои обычные молитвы чересчур машинально, но с особенным чувством: «Боже, будь с нами сейчас и в час нашей смерти», особенно подчеркивая слово «сейчас», так как час смерти не представлял для нее. интереса, если большой рыжий дьявол не отыщется, чтобы протянуть ей руку…Закончив молиться, она почистила овощи, отрезала большой кусок сала и стала готовить суп, чтобы ее гость, проснувшись поутру, смог уехать, до отказа наполнив желудок. Ведь сейчас так холодно и на улице, и там, в доме Тремэнов, у Агнес, которую она не могла понять. И не похоже было, что скоро станет теплее…

А Потантен – он не очень-то набожный человек, несмотря на свое происхождение. В молодости, плавая на португальских галионах, откуда потом его смыло волной и выбросило полумертвым на берег Короманделя, Потантен быв шеф-поваром у сеньора Да Сильва, приобщившего его к своей религии, замешенной на отголосках католицизма и осколках какой-то китайской религии, что все вместе было достаточно удалено от оригинального исполнения и той, и другой. Затем долгое пребывание в Порто-Ново во дворце Жана Валета, приемного отца Гийома, заставило его оценить сластолюбивую поэзию индуистских культов. И хотя Потантен не сделался сектантом (служителем) Брахмы, Вишну или тем более этого омерзительного Кали, он все еще помнил их заветы и использовал некоторые из их предписаний и их священные имена. По крайней мере под видом ругательств.

Тем не менее в то утро, возвращаясь в Тринадцать Ветров и проезжая мимо старой церкви в Ла Пернеле, он почему-то решил туда зайти. Может быть, для того, чтобы посмотреть, ухаживает ли кто-нибудь за покинутым алтарем, или храм больше уже никому не нужен. В начале этого месяца гражданская конституция духовенства была провозглашена в Валони и по всей округе: священники должны были присягнуть служить Нации, а потом Богу. В противном случае им следовало бы убраться подальше. Некоторые, как, например, аббат Тессон и кюре из Ридовиля, уже эмигрировали, другие прятались, не принимая присяги, надеясь продолжать выполнять свои обязанности но указу папы. Что же касается аббата Ла Шесниера, викария прихода в Ла Пернеле, с которым Тремэн всегда поддерживал очень теплые отношения, то он больше не покидая своей кровати, где его мозг и тело, пораженные болезнью, не ожидали большей милости, чем скорая смерть.

Потантен рассчитывал найти церковь пустой, но, войдя, он заметил человека, склонившегося в молитве. Стоя на коленях у славного алтаря на каменных ступенях, ведущих к хорам, он тихо молился. Потантен видел его круглую спину в червой накидке из толстого драпа. Треуголка и перчатки того же цвета лежали рядом на полу.

Потантен подошел поближе и обратил внимание на странную прическу молящегося: его седые волосы были собраны в пучок и спрятаны в кожаный мешочек, завязанный червой лентой. Этот силуэт ему показался знакомым. Колеблясь между желанием подойти ближе, чтобы рассмотреть получше, и стесняясь помешать молитве, он все-таки дождался, когда незнакомец, окончив молитву, поднялся с колен, и тогда он смог наконец узнать бальи де Сэн-Совера. Чувство облегчения испытал Потантен: появление в Тринадцати Ветрах этого человека, мужественного, умного, энергичного и небезразличного к их проблемам, показалось ему лучшим предзнаменованием дня дома, который, как ему казалось, находился на пороге погибели. Встреча с бальи – это самое лучшее, что можно обрадовать Потантена, не считая, конечно, возвращения самого Гийома.