Когда Тремэн вошел, дом показался ему странно мрачным и тихим, вне сомнения, такое впечатление складывал ось из-за плотных бархатных портьер, закрывавших высокие стеклянные двери вестибюля. Невозмутимый лакей в строгой коричневой ливрее провел его по широкой мраморной лестнице с очень красивыми перилами из позолоченной бронзы на площадку второго этажа, откуда начиналась анфилада гостиных. Слуга в белом тюрбане стоял у двери, которую он с поклоном распахнул перед посетителем. Тремэн очутился в некоем подобии большого кабинета, настолько заполненного книгами, мебелью и предметами искусства, что он бы ни за что не увидел тяжелый силуэт и лысину шотландца, если бы тот не пошел ему навстречу. То, что занавеси было уже задернуты, а высокие свечи в драгоценных канделябрах — зажжены, подчеркивало сходство комнаты со святилищем.

Их свет помог Тремэну увидеть, что на картинах и в предметах искусства запечатлен только один человек. В бронзе, на холсте, в мраморе, в алебастре, в серебре — всюду было прекрасное высокомерное лицо Марии-Антуанетты, которое проницательно смотрело на посетителя. Мебель, вне всякого сомнения, некогда стояла в Версале или в Малом Трианоне. В витринах расположились веера, флаконы, табакерки, носовые платки. Всюду лежали книги с монограммой королевы Франции. На стенах, затянутых серым шелком, в золотых рамках висели записки, написанные ее рукой, и гравюры с ее изображением.

— Простите, что не принимаю вас в парадной гостиной, — сказал Кроуфорд, указывал Гийому на кресло, — но здесь мне нравится больше.

— Поверьте, что ценю оказанную мне честь И это я должен принести свои извинения за неожиданный визит. Мне очень хотелось узнать о здоровье леди Леоноры. Ее плохое самочувствие накануне вечером меня встревожило тем сильнее, что я, боюсь, оказался его невольным виновником.

— Что навело вас на эту мысль?

— Обстоятельства. Вспомните. Меня только что представили вашей жене, она уже протянула мне руку для поцелуя, потом тут же ее убрала и сильно побледнела. Мне на мгновение даже показалось, что она вот-вот упадет в обморок. Я не подозревал, что способен вызывать такой страх или такую антипатию.

На этот раз шотландец рассмеялся:

— Ни то, ни другое, сударь. Вы просто стали жертвой совпадения. Моя жена итальянка и, к несчастью, слишком чувствительна к перепадам температуры и особенно к запахам. В момент вашей, встречи она почувствовала аромат туберозы, который она не выносит. Надеюсь, я вас успокоил?

Это объяснение годилось бы для любого, кто имел бы менее чувствительный нос, чем Тремэн. Он не представлял, как можно было различить какой-то один запах в том букете ароматов, который царил в доме Талейрана, где цветов было больше, чем в июньском саду. Но Гийома обоняние никогда не подводило. Он готов был поклясться, что в тот момент рядом не было никого, от кого пахло бы туберозой. Следовательно, именно он вызвал волнение дамы. И для этого волнения могла быть только одна причина. Что ж, в любом случае нужно было продолжать спектакль.

— Совершенно успокоили. Будет ли у меня нынче вечером приятная возможность выразить ей мое уважение?

— К несчастью, нет. Моей жены нет дома. Поверьте, она будет очень об этом сожалеть.

Повисло молчание, которое Гийом с легкостью расшифровал: хозяину дома не терпелось выпроводить нежданного гостя. Но Тремэн пришел не ради того, чтобы обменяться банальными фразами. Впервые в жизни он повел себя как плохо воспитанный человек. Гийом встал, словно намереваясь уйти, только вместо этого он застыл перед одной из витрин и принялся дотошно изучать ее содержимое. Потом он обратил внимание на одну из записок в золотой рамке и на восхитительную пастель, на которой была изображена Мария-Антуанетта в то время, когда она была женой дофина.