Loading...
Изменить размер шрифта - +

Коваленко тогда посмотрел устало и ответил:

– А зачем ему было убивать собственную мать?

Эти вопросы, оставшиеся без ответа, вызвали еще одно воспоминание – о словах, которые Коваленко сказал ему примерно в то же время. Пустившись в рассуждения о том, какими должны быть настоящие стражи порядка, он упомянул о «жестокости, которая подчас необходима в полицейском деле, о способности убивать без сожаления и в нарушение закона, который они присягали охранять».

Коваленко имел в виду полицейских вообще. Но Мартен понимал, что тот выразился не совсем так, как хотел. Большинство полицейских, тех, кого он знал и с кем работал в Лос‑Анджелесе сначала простым патрульным, а затем детективом в отделе по раскрытию грабежей и убийств, верили, подобно ему самому, в то, что их дело – обеспечивать соблюдение законности, а не устанавливать собственные законы. С верой в свое предназначение они отдавали долгие часы тяжелой и зачастую неблагодарной работе. Пресса и общественность тем временем укоряли их то в неэффективности, то в коррупции, то приписывали им сразу оба этих качества. К большинству из них нельзя было применить ни первое, ни второе.

Коваленко хотел сказать нечто другое. Его мышление было близко к философии Рыжего Макклэтчи, глубокой, сложной и очень мрачной. Несмотря на то что два этих человека были разделены тысячами миль и действовали в совершенно разной политической обстановке, оба считали одинаково: есть лица и ситуации, с которыми не готовы иметь дело ни юриспруденция, ни общество, ни законодатели, а потому бремя принятия решений ложится на таких людей, как они сами. На таких, как Макклэтчи и Полчак, Ли и Вальпараисо, Хэллидей и, наконец, Коваленко. Все они взяли ответственность на себя и вышли за рамки закона, чтобы выполнить высший долг. Коваленко был прав, говоря, что Мартен к разряду таких полицейских не относится. Не относился тогда и не будет относиться впредь. Не таков его путь.

Но это порождало вопросы иного рода: кем является на деле и на кого работает Коваленко? Мартен сомневался, что когда‑либо узнает ответ. А может быть, просто не желал знать. Интереснее было другое: как все сложилось бы, если бы события в Санкт‑Петербурге развивались по другому сценарию? Что, если Александру не удалось бы бежать из Эрмитажа и Мартен убил бы его, как того хотел Коваленко? Мартен вышел бы из бокового входа, где русский ожидал его. Но не мог ли тот тут же пристрелить своего партнера? Очень славная получилась бы развязка: цареубийца уничтожен при попытке к бегству.

«Обязательно спрошу об этом Коваленко, если нам придется встретиться вновь».

 

Солнце почти скрылось за горизонтом. Повернувшись спиной к прибою, он пошел к машине.

Ребекка держалась с исключительным мужеством. Она даже выступила перед обеими палатами российского парламента, выразив депутатам признательность за их доброту и поддержку в крайне тяжелое для нее время после убийства царевича. Позже у нее состоялась частная встреча с самим президентом Гитиновым, от которого она приняла личные соболезнования. Ребекка попросила, чтобы ей позволили вернуться к прежней жизни в Швейцарии, и получила согласие. Таким образом, теперь она находилась в безопасности, под охраной полиции кантона Невшатель, и, в свою очередь, вновь окружала заботой детей Ротфельзов.

После всего пережитого Мартен понимал, что ему самому следует быть благодарным судьбе за то, что сумел уцелеть. И он действительно испытывал чувство благодарности. Была, правда, одна вещь, которая не давала ему покоя, – мысли об истинном происхождении Ребекки. Документы на этот счет хранились в офисе Александра в Лозанне. Тут Александр не слукавил – у него было полное досье на Ребекку, добытое, как он сам выразился, с помощью «денег и настойчивости». Свет на начало ее биографии проливали бумаги уже не существующего «Дома Сары» для незамужних матерей в Лос‑Анджелесе.

Быстрый переход