А у меня откуда «бабки»? Сама знаешь, куда делись. Все забрали. Где возьму нынче?

Все знаю! Но что мне делать? Не просить же у отчима! Ведь из-за него мы из дома ушли, заголосила девка.

Успокойся, Ксенья! Расскажи, что у вас с ним стряслось? А то ведь так и не знаю правду. Все по слухам, с чьих-то слов, — подвинулся к дочери.

А денег дашь? — шмыгнула носом.

Попробую настрелять у мужиков, — ответил уклончиво и пощупал подклад пиджака.

От Ксеньи это не ускользнула. Довольно улыбнулась, заговорила:

Ну, что? До пятого класса кое-как дотерпели. Все молчали. А он чуть с матерью погрызется, враз попрекает: «С уголовщиной жила! От вора нарожала ублюдков! Такие телки, их запрягать надо, они работать не хотят. Все из-под кнута! Наплодила! Враз двоих! Не могла одну высрать и завязать на том! Вовсе разорили меня эти кобылы!». Ну, а мы все слышали. Мать плачет, уговаривает, чтоб не кричал, чтоб чужие не слышали. Потом и сама на нас наезжать стала. Обзывала его словами. Мы и не выдержали. Удрали от них насовсем. Забрали все деньги, какие нашли. Немного тряпок своих прихватили и ходу… С тех пор не виделись.

Слушай, Ксюшка, давай накопим на дорогу и уедем на Колыму! Ко мне! Насовсем! Там здорово! Будем всегда вместе, все заново начнем!

Ксенья воздухом подавилась. Подскочила на ноги пружинисто. Глаза как у кошки загорелись яростью:

Спятил, дурак! С чего это я слиняю на Колыму? Что там забыла? Мне и тут неплохо! Смеешься надо мной, козел? Думаешь, если я возникла, можно всякую тупость городить? Да я лучше в петлю головой, чем к тебе на Колыму слиняю! И обойдусь сама! — собралась уйти.

Но Егор успел ухватить за плечо, притормозил: Возьми деньги! Иначе и впрямь не миновать петли ночной бабочке! Вот уж не думал, что такою будет ваша доля! — отсчитал, сколько просила. Отдал Ксенье. Та, мигом забыв обиду, спрятала деньги, чмокнула отца в щеку и, помахав рукой, тут же убежала.

Горилла, пересчитав оставшиеся, вздохнул горько. Положил в подклад пиджака, выругав себя последними словами за то, что снова не устоял и пожалел…

«Когда же я вернусь к своим? Наверное, теперь уж никогда! Так и сдохну тут, на свалке», — подумалось невесело. И только хотел лечь спать, услышал шум машины. Из города привезли мусор.

Бомжи как саранча со всех сторон облепили машину. Заглядывают, чем можно поживиться.

Налетай, воронье! Бабка приказала долго жить! Внук все под лопату из дома выгреб! Может, что сыщите! Эй, Кузьмич! Гля, какие галифе тебе дарю, безразмерные! — подцепил водитель на вилы линялые штопаные старушечьи рейтузы и размахивал ими как флагом. — А тебе, Подсолнух, сбрую! — вытащил застиранный бюстгальтер.

Иди в жопу! — ругались бомжи, уходя от машины.

Эй, Горилла! Куда ласты востришь? Возьми матрац! На нем старая еще в девках кувыркалась! Ну и хрен с ней! Все ж не на картоне, не на земле. Теплее спать будет! И одеяло прихвати. Для полного комплекта! Теперь можешь бабу к себе клеить. Постель готова! — хохотал водитель вслед Егору.

Тот выкинул прелые лохмотья, заменявшие матрац, подмел в лачуге и, положив старушечьи вещи, проветривал хижину. И вдруг, словно воочию, увидел лицо Любы. Она улыбалась, что-то говорила ему. Горилле вовсе не по себе стало. Решил прилечь, но не спалось. Все что-то мешало, будто костлявая старушечья фига впилась в бок и крутила в нем дыру.

«Тьфу черт! Да что такое?» — попытался выровнять шиш и наткнулся рукой на вшитый мешок. Решил глянуть, что там внутри?

«Небось старье какое-нибудь, либо письма спрятала, чтоб внуки не наткнулись», — выпорол бок и нащупал холщовый плотный мешок.