Егор спешно отсчитал нужное, Руки, ноги тряслись. Не верилось. Он благодарил Бога и старуху за помощь и избавление.

Через два часа с билетом в кармане он уже примерял обновки в гостиничном номере. Побритый, постриженный, отмытый, во всем новом Егор самого себя не узнавал в зеркале.

«Нет! Все такой же. Вот только морда слегка помятая! Ну да ништяк, все пройдет! Стоит попасть домой! К себе на Колыму! Все заживет как на собаке!» — вспомнил, что ведь в этом месте он родился, здесь его родина, так и не ставшая домом.

и кого здесь любил? Дочки? Пустое семя! Вовсе с пути сбились! Алену не навестил? Да и ей я не нужен!» — взялся за пузатый чемодан, накрепко перевязанный ремнями.

Через три часа самолет взял курс на Магадан…

Егор! Ты ли это? — не верила Люба, открыв двери. — Где так долго был и не писал? Где дочки? — засыпала вопросами баба.

С того света вернулся! Не веришь? Глянь! — открыл чемодан, полный денег.

Украл? — ахнула баба.

Ага! У самой смерти на жизнь одолжил. И слинял к тебе! А о дочках давай не будем. Пустое семя к земле не прирастает. Нигде не пустит корни. Пропащее оно. Никуда и нигде не годится. А ты ждала меня? — глянул в глаза и понял все без слов.

Ой! Папка приехал! Я же говорила, что он весной вернется! — влетела в дом белокурая дочь Любы и, обняв как родного, долго не отпускала от себя…

Глава 9. <style name="22Arial15pt">Антошка.</style>

Антон был редким негодяем с самого детства. Его визгливый крик не изменился с тех самых пор, когда он носил штаны на лямках. Он умудрялся и в шесть лет насрать в них, не скинув лямки. Не успевал или пенился, кто его знал? Только вонючим и скандальным он появился на свет в хорошей обеспеченной семье, не знавшей никогда ни нужды, ни голода.

Из троих детей Антошка был самый младший, самый визгливый и завистливый. В его несоразмерно большой голове не усваивались и не запоминались хорошие манеры и слова. В ней как в отхожке оседала лишь грязь и гадость. Он с детства был паскудным. А потому, когда вся семья садилась за стол, Антошка обязательно, как по свистку, наваливал полные шта<style name="8">ны. Попав на руки к отцу, не упускал случая обоссать его белую рубашку и брюки. Он исцарапывал все лицо матери, рвал на ней бусы, кофты, воротнички. Он презирал женщин с самого рождения, а потому доводил до слез обеих сестер и няньку.</style>

Когда его выносили во двор, а ходить своими ногами не хотел до трех лет, он запоминал, как ругаются дворники, соседи, прохожие алкаши. И все услышанное повторял дома. Он был ленивым хитрым увальнем, но отец все надеялся, что со временем сын вырастет и изменится.

Когда ему исполнилось три с половиной года, он вышел во двор своими ногами и, увидев котенка, запустил в него камнем. Попал. Заорал от восторга. И, схватив за хвост, побежал топить в луже. Подоспевшую няньку обложил матом за то, что помешала и пригрозил разделаться с нею. И не забыл. Вернувшись домой, подставил вилку, когда нянька собралась сесть на стул. Та подскочила от боли, Антон залился смехом.

Чем старше, тем невыносимее становился мальчишка. И отец, не выдержав, применил ремень, выпоров сына впервые, но до черна. Опозорил он его при гостях. Обозвал всех матом и отца заодно. Все потому, что не дали ему вина. Отец тогда впервые закрыл Антошку в своей комнате. Ох и пожалел о том. Сын все бумаги его изодрал в клочья, перебил кофейный и чайный сервизы, настольную лампу.

Отец долго не мог прийти в себя и бил сына нещадно. Тот вопил на весь дом, но не просил прощенья. Наоборот, грозил дом развалить. И тогда было решено увезти его в деревню к родственникам в многодетную работящую семью, где каждый кусок хлеба давался потом и мозолями, а дети начинали работать едва встав на ноги.