Прохор не пошел в дом. И лишь на кладбище подошел к могиле бывшего тестя. Встал рядом с Анной. Она, увидев его, благодарно кивнула головой.

Горсть земли на гроб… Как мало и как много, но именно это и есть символ прощенья, капля тепла и памяти, оставшихся на земле.

Спасибо, Прохор! Отец просил передать тебе кое-что, — шепнула Анна.

Мне ничего не надо.

Это не моя, его воля. Пошли, — позвала за собой в машину.

Вокруг Анны и Прошки толпились незнакомые люди. Одни называли себя сослуживцами, другие — друзьями отца. Они наперебой расхваливали покойного, обещали навещать Анну, не забывать ее. Когда ушел последний гость, Анна расплакалась. Она устала до изнеможения и обессилела окончательно:

Прош, не осуди, больше не могу. Еле выдержала все. Лицемеры! Они всякую совесть потеряли!

Что случилось, Анка! — увидел, что с женщиной началась истерика. — Чего воешь? Ведь ты — одна из них!

Когда твой отец вышвырнул меня на улицу, никто из вас не поинтересовался, есть ли крыша над головой?

Но ты мог пойти к матери…

А не рассказываю ей о своих бедах. Не хочу сокращать ее жизнь, а потому не делюсь личным. Она — женщина. Нельзя на плечи взваливать непосильное. Это единственный человек на свете, какой всегда любил и любит меня, — почему-то совсем некстати вспомнилась и другая — Райка, бомжиха со свалки.

Громоздкая, с большими мозолистыми руками, терпеливая и выносливая. Она ушла из деревни от мужа-алкаша. Несколько лет ухаживала за стариками в городе. Те обещали ей отписать дом, но когда умерли, объявились внуки и выгнали Райку из дома

Из всех бомжих свалки она единственная не брала в рот спиртного и не путалась ни с кем.

Лишь недавно увидел ее Прохор помывшуюся с распущенной темно-русой косой в линялой ночной сорочке, она выскочила из своей лачуги на секунду выплеснуть воду из таза. Увидела Прошку. Их взгляды встретились на миг. Райка покраснела до макушки под пытливым взглядом мужика. Нет, ни слова не проронили. Все стало понятным. И у Прошки с Райкой наметился роман. Простой и понятный, на равных, без прошлого. И Прохору так захотелось поскорее вернуться к себе, к ней, какая, конечно, ждет, никому не признавшись в этом.

Пойду я, Анна. Темнеет уже. Пока доберусь, совсем поздно будет, — направился к двери.

Выходит, ты даже не слушал меня? Иль все ж решил по-своему?

Я больше ничего не хочу менять в своей жизни. Зачем вторично прыгать в пропасть? В другой раз можно и не выбраться. Я простил вас…

Возьми на память от отца. Он просил передать это тебе! Здесь Библия. Отец в ней сделал закладки специально для тебя. В них о прошении…

«Это я исполнил. Дай Бог никому больше не слышать того, что мне довелось. Я сумел перешагнуть и выжил. Но не хочу больше оставаться здесь. Мы и впрямь слишком разные», — Прошка шел темными улицами поскорее от дома, где когда-то его унизили, а теперь уговаривали остаться.

«Нет, бабонька! Ничем не привяжешь мужика, какому однажды изгадили душу. Человек должен жить просто, а не биться в вашей паутине условностей. На кой они мне? Вот нынче отнесу Раиске рюкзак яблок, тех, какие дал старик за работу. И завтра столько же получу. Эта баба и тому будет рада. Не потребует с меня ничего большего. Что Бог даст мне, то и разделю с ней. И сухая корка будет в радость, когда без попреков взята. Не всякая сытость в радость, не в каждую дверь стоит входить. Не каждый дом — очаг и крепость, хоть с виду дух захватывает, а войди — могильник. Пусть я дышу в хибаре среди бомжей, на самой что ни на есть свалке, зато никто мне не завидует, ничего у меня не потребуют. А что имею, не отнимут», — думает Прохор, улыбаясь самому себе.

Вот и костерки в ночи замигали призывно. Человек прибавил шагу.