От чего ж тут живет, а не в семье?

Как это «не в семье»? С бабой! Живут, что голубки воркуют! Не знай его беды, не поверил бы, что импотент полный! Он уж давно от нас слинял. Лишь

иногда возникает. Брал наших гараж строить, потом баньку, с огородом и садом помогаем.

А дети? Иль не научил?

Все могут. Грех сказать иное. Только старший его теперь институт закончил — на практике. Средний в мореходке учится, на судне все время, а младшего спрятать не успели. Его в армию забрали. Бублик к нему всякий месяц мотается: боится за него как за кровного.

Повезло той бабе! — вздохнула Любка.

Умная она, вот и увидела в мужике человека. Не испугалась, что бомж. Поверила и не жалеет о том.

А на Колыму за что он попал?

Бублик? Он же пекарем вкалывал в Брянске. В той пекарне особый хлеб выпекался. Назывался сталинским. Черный как судьба наша, но вкусный, с тмином, с кориандром, укропом. Его не просто покупали, а расхватывали. Так вот случилось, что купила бабка тот хлеб. Разрезала, а в нем таракан. Нет бы, пришла и заменила, иль деньги взяла. Она враз в органы, мол, как посмели сталинский хлеб испаскудить? Сегодня хлеб, завтра страну опозорят? Это диверсия! Короче, старуха была из коммуняк, кто портрет Сталина над койкой вешал в доме И прежде чем спать ложиться, тому портрету гимн Советского Союза пели. Добилась она своего: осудили Бублика! За сраного таракана на пятнадцать лет, а в статье указали «за осквернение имени вождя»! Ну да жив вышел, и то ладно! А вот твой козел сегодня грозил власти сюда на свалку вытащить и всех нас как тараканов на чистую воду вывести. Если б он не вонял, не тронули б его! Тут же до печенок достал. Разобрало всех, и вкинули так, что мало не показалось! Чего нас пугать? Мы уж все пережили! Ему того и не снилось! Да еще пацаненка не уговаривал, не звал по-доброму, а за шиворот и пинком хотел гнать. Ну, мы и взъелись. Вломили так, что раком пополз отсюда!

Ну, он быстро не отвяжется! Теперь уж точно с ментами нарисуется.

Он же при них отрекся от сына! Значит, милиция не придет, а вот алкашей притащить может. Но и с ними управимся, — улыбнулся Павел и предупредил: — Теперь ему одно остается: опорочить тебя с ног до головы, доказать, что не можешь вырастить сына. А он — вот ведь какой жалостливый, согласен Серегу растить! Дошло?

Не пойму, зачем ему сын? Он самого себя не прокормит. Куда уж ребенка?

Скоро узнаем. Ты только смотри теперь, в городе будь осторожна. Не клей хахалей, не высовывайся на панель, чтоб тебя не засекли!

Идет он в сраку! Сам не работает. Ни копейки в дом не приносил. Мне сына кормить надо! А как, если зарплаты на неделю не хватает? На такие гроши одной не продышать! Я из-за этого говна сына голодом морить не буду! И ни одна милиция не укажет. Половина городских баб простикуют. Им ничего, зато меня одну увидят! Пошли они все на хер вместе с Сашкой. Если такие жалостливые, пусть заставят его вкалывать и помогать сыну! А коли не могут, не укажут мне!

Чего ты на меня орешь? Я предупредил, сама решай дальше.

Любка вошла в хижину, обняла сына.

Меня папка побил, а дядьки заступились. Их так много было, как подскочили со всех сторон. Как дали ему! Погнали отсюда кулаками! Сказали, если придет, ему уши вырвут и в самую жопу воткнув Мам! А зачем жопе уши? Как же он тогда слушать станет? Все время без штанов будет ходить? — рассмеялся Сергей.

Милый мой Сергунька! Скажи лучше, зачем он хотел тебя забрать?

Он мне говорил, что ему стыдно за меня. А потому хочет вырвать из притона алкашей и проституток, пока не успели испортить меня вконец.

Спохватился, сучий сын! — вспомнила Любка, как год назад вернувшийся домой вдрызг пьяный Сашка бросился на нее с ножом. Порезал плечо, руку. Сережка, увидев окровавленную мать, выскочил на лестничную площадку, закричал.