|
А сама следит, не слиняю ли я от нее? Ну, подошла. Она обняла, к себе прижала и спрашивает: «тяжело тебе с отцом живется?». Сказала, что давно ушла от него. Прогнала меня из дома чужая тетка, а он и не подумал найти и вернуть. Уже три зимы сама живу, как могу. Она слушала, не выпуская меня из рук, и я почувствовала, как ее всю трясет. Так мелко-мелко, часто-часто. Глянула ей в лицо, а по нему — сплошная мокрота. Вытирать не успевает. И опять спрашивает: «А где живешь?». Сказала, что в бабкином доме, здесь. Она вздохнула и снова: «Как живешь?». Ворую! Как еще? Жить то надо, раз вы меня на свет пустили! Приходится самой себя держать, коль никому не нужна. Тебе — кавказцы и торговля. Отцу — водка и бляди! Я у вас — лишняя, случайная ошибка. Коль оба дураки, не стоило рожать меня на свет. Гондоны и тогда в аптеке были. Иль бракованный попался? У нее глаза квадратными сделались. Дышать взахлеб стала и говорит: «Ты такая маленькая! Кто этим гадостям тебя научил?». Ну, я и ляпни, мол, поживи как я! Все разом усекешь на своей шкуре! Не только про гондоны, все насквозь знаю! Она аж посинела: «Ты что? Путанка?». Нет! На панель не возникала. Покуда ни с кем не трахалась. Не припекло! «Катька, несчастная моя! Что же нам с тобою делать? Ведь я была уверена: с отцом живешь, и все нормально. А ты… Совсем дикая, бом- жуешь как уличная. Хотя и он, и я живы!». «Скажи! За что ты нас бросила?», — спросила ее. Она аж челюсть уронила: «Так он тебе ничего не сказал?». Про твоих кавказцев знаю, что спуталась и ушла от нас. «Какие кавказцы? При чем они? Я с ними ничего общего не имею! Видишь, колбасой торгую! Фрукты никогда не продавала». Отец так говорил! «Ну, негодяй! Ладно! Ты когда бываешь дома?», — спросила меня и посмотрела на часы. Сказала, вернее, попросила, подумав немножко: «Завтра я возьму выходной. Отпрошусь у хозяев и приду к тебе. Ты никуда не уходи, дождись меня Нам нужно все обговорить, что-то придумать». Зачем? Кому нужно? Я ничего не хочу менять. Я отвыкла от вас обоих и уже не смогу жить с вами. Не поверю ни ему. ни тебе! Я не кукла! Не хочу, чтоб мной игрались… «Кать, надо поговорить. Ты ничего не знаешь. А здесь не место для такого. Давай завтра увидимся?». «Ни к чему!», — говорю я ей, а самой так неохота от нее уходить. Кажется, вцепилась бы в ее руки и никуда ни на шаг. Как устала от оплеух и подзатыльников, от Чирия и милиции, от голодухи и вечных забот, как жить завтра? Надоели вши и грязь, старое чужое барахло. Потому что в новом страшно показаться в городе, чтобы не сорвали с меня и не измолотили досмерти. Я так устала бояться всего. Ведь ни одной ночи не сплю спокойно. И вместе с Голдбергом просыпаюсь, вскакиваю от всякого шороха и голоса. Неужели так стану жить до самой смерти?</style>
<style name="10">Ты хочешь вернуться к ней? — охрипла Зинка</style> <style name="10">вмиг.</style> <style name="10">Не знаю! Я ничего не знаю! Она придет утром. А до него надо дожить.</style> <style name="10">Катька почти ничего не ела. Слушала и не слышала, что рассказывали ей Зинка, Димка и Женька. Она курила, смотрела в пламя печки, думала о своем.</style> <style name="10">Не унывала только Шурка. Она тормошила всех подряд. Поев, схватила куклу, какую ей принесли с помойки мальчишки. Зинка отмыла игрушку, и Шурка теперь ни на минуту не расставалась с нею.</style> <style name="10">Кать! А ты какую хочешь? Поиграй! — предложила девчонке, та отказалась.</style> <style name="10">И тебя не хочут. Поняла? Потому что детей кормить надо и жопу мыть! Это не любят большие. Я хожу с немытой, и ты терпи! — говорила кукле. |
