Шнырь только потянулся к звонку во второй раз, как услышал шаги за дверью и голос жены:

— Кто?

Открывай! Я! — ответил удивленно и уверенно.

А я ждала звонка по телефону. Ты ж сразу навестить решился, — прижалась к стене.

Навестить? Ты что это? Все в детстве обретаешь? Я не в гости, домой пришел. Насовсем! Где дети? Буди их! Зови сюда! — приказывал жене, надеясь в глубине души, что Томка соврала.

Их нету дома, — тихо обронила жена.

А где они в такое время носятся?

Ведь взрослые уже. Разве укажу?

Ты — мать! Ведь так говорила мне?

Ох, Ваня! Легко лишь попрекать да указывать! Когда сам возьмешься, поймешь, что не так все просто.

Где дочь?

Простыла она. Теперь вот с гриппом в больнице лежит. Эпидемия полгорода свалила. Даже умирают от него…

Дай номер телефона! — потребовал жестко.

Рано еще! Глянь время: все спят, — напомнила жена, добавив: — Врачей нет покуда!

Где сын?

У друзей заночевал, а может, женщину завел, да не признается. Он уже взрослый. В таком возрасте с родителями не делятся секретами.

Чем он занимается? Дай мне его рабочий телефон!

Зачем? Сам объявится к вечеру, если девчонки к себе не утащат. Ты вот лучше сядь, поешь, помойся, переоденься, отдохни! А там и поговорим, — накрыла на стол.

Иван Васильевич пошел в ванную. Как давно он не пользовался ею, отвык, забыл. Может, потому так тщательно мылся, снимал с себя прошлую грязь, память и обиды.

Когда он вышел на кухню, Мария улыбнулась:

А ты ничуть не изменился. Все такой же, как прежде. Время тебя не тронуло.

Ошибаешься! Еще как измолотило! Внешне, может незаметно, но это для тебя. Мне лучше знать, что и как во мне менялось, — усмехнулся устало.

На столе уже все ждало хозяина. Даже запотевшие бутылки пива.

Для кого его купила? — спросил, прищурясь.

Сын покупал. Иногда пил. Это вот осталось.

Садись, давай отметим возвращение. Иль не рада? — глянул в глаза.

Жена вздрогнула: не таким знала, не тем ждала, а мягким и покладистым, уступчивым как прежде. Нынешнего словно подменили: колючий, подозрительный, напористый. Он, не спросясь, переоделся. Выкинул старье, в каком пришел. Значит, вернулся навсегда. Вот только чем обернется ей его возвращение. Чего ждать от него, от нового, неузнаваемого и неизвестного?

Дрожит баба внутренне. Не поймет, радоваться ей иль плакать? Ведь муж пришел. Но где он, тот ее Иван?

Ну, что сидишь? Со стола убери. Я отдохну с часок. Сын придет, ты разбуди меня. И к дочери сегодня съездим. Навестим ее, порадуем…

Мария открыла рот, но слова будто колом застряли в горле.

Ты что-то сказать хотела?

Иди, поспи. Потом поговорим, — поторопилась отвернуться, смахнула слезу со щеки.

Иван Васильевич приметил:

Чего ревешь? Чего не договариваешь? Что случилось?

Беда у нас, Ваня! Детки наши с тобой совсем с пути сбились! — заголосила баба, сорвавшись на вой, и рассказала: — Уж как старалась, рыбой об лед билась, чтоб продержать детей, довести их до ума. Да где там? Кое-как на еду и на одежду зарабатывала. На учебу самим пришлось… Вот и выкручивались. Поначалу дочка в притон пошла, потом сына друзья сманили в рэкет. Девка плакала, так не хотелось ей со всякими путаться, но что делать было? Другого выхода не увидела!

А ты на что? Иль кроме транды ничего не имеете? А где голова и руки? Лучше б в бомжихи свалила, чем скурвилась! — грохнул по столу кулаком так, что посуда зазвенела.

Никто иной, как ты надоумила! Сама этим пробивалась в люди и ее с пути сбила! Испортила дочь, теперь на кого пеняешь? Где она? Что с ней? Колись! — встал напротив, жена к стене попятилась.