— Не смей говорить такое! — воскликнула я.

— Но разве это не так? Ведь я для тебя стал обузой. Ты же только что сказала, что не можешь спокойно спать. Ты вынуждена постоянно находиться рядом со мной… От меня нет никакого толку.

— Жан-Луи, — сказала я, — мне больно слышать это.

Я опустилась на колени и уткнулась лицом в его халат. И вновь ужасная мысль о том, что я обманула его, пронзила мое сознание.

— Жан-Луи, я хочу помочь тебе, — с жаром сказала я. — Ты это понимаешь? Это моя жизнь. Я этого хочу.

— Ах, Сепфора, — тихо проговорил он, — моя Сепфора…

— Пожалуйста, пойми меня, Жан-Луи.

— Я всегда понимал тебя, — сказал он. — Как бы ни складывалась жизнь, я всегда понимал тебя.

Что он имел в виду? Неужели он знал о моей любовной связи с Жераром и догадывался, что Лотти не его дочь? Неожиданно я почувствовала побуждение открыться ему, рассказать о том, что было, но вовремя сдержалась. А что если у него не было никаких подозрений? И как бы мое признание могло отразиться на его состоянии?

— Я вижу по твоим глазам, что ты мучаешься, когда мне бывает плохо, сказал он. — О, Сепфора, я страдаю от этого больше, чем от физической боли.

— Дорогой, конечно же, я сочувствую тебе. Как бы я хотела разделить с тобой твою боль…

— Господь с тобой, — сказал Жан-Луи, — что ты говоришь? Ты дала мне все. Ты, Сепфора, и твоя мать. Я часто думал, что бы случилось со мной, если бы она не приютила меня. Моя родная мать меня не любила. Я привык относиться к тебе как к своей попечительнице. Мы были счастливы с тобой, Сепфора, не правда ли?

— О да, — сказала я, — конечно.

— Спасибо, родная. Я хотел бы, чтобы у тебя были радостные воспоминания обо мне, и поэтому боюсь…

— Чего ты боишься?

— Боюсь, что ты будешь переживать, если все это будет так продолжаться. Я иногда думаю, а что если удвоить дозу или утроить? Что будет? Я усну. Усну блаженным сном, который навсегда разлучит меня с болью.

— Жан-Луи, ты не должен так говорить. Ты собирался покинуть нас?

Он нежно погладил меня по голове.

— Только потому, что я не могу видеть, как ты страдаешь, драгоценная моя.

— Ты думаешь, что мои страдания кончатся, если ты… погрузишься в глубокий-глубокий сон?

— Погрустишь недолго, а потом забудешь. Я молча покачала головой.

— Так будет, — сказал Жан-Луи.

— Я не хочу этого слышать.

— Ты хочешь внушить мне мысль, будто я вам нужен?

— А как же иначе?

— О, Сепфора, я чувствую себя таким должником. Я окружен заботой и любовью, но почему ты должна дарить ее мне? От меня никому нет пользы. Как не прикидывай, я только в тягость вам.

— Прошу тебя, давай прекратим этот разговор. Я не хочу это слышать. Ты должен поправиться. Разве ты не веришь доктору Форстеру?

— Ты права, Сепфора. Но если все обернется безнадежностью… Ты поможешь мне, если боли станут невыносимыми?

— Прошу тебя, не говори так.

— Да чего уж там. Мое избавление от мук — в той бутылочке. Если я не смогу выносить боль, ты поможешь мне?

— Давай-ка я лучше помогу тебе лечь в постель, И позволь мне полежать рядом с тобой.

Мы лежали рядом, и я держала его руку в своей весь остаток ночи, пока под утро он не заснул.

Пришло письмо от матери. Последнее время мы переписывались часто, потому что она хотела знать, как чувствует себя Жан-Луи.