Мы замолкаем, правда ненадолго.

— Ах! Природа!.. — вздыхает инженю.

— Да… Может быть, сядем? Меня уже ноги не держат, — предлагает дуэнья.

И мы усаживаемся у подножия ясеня с шелковистым серым стволом — скитальцы без славы и без красоты. Мужчины курят, женщины устремляют взгляд то в синеющую глубь аллеи, то на яркое пятно рододендронов огненного цвета, распустившихся на ближней клумбе…

— А я на природе последние силы теряю, — зевая, признается комик. — Ужас как спать охота!

— Да, но это здоровая усталость! — изрекает дуэнья. Инженю пожимает дородными плечами:

— Здоровая усталость! Тоска какая! Ничто так не старит женщину, как жизнь за городом, это всем известно!

Помощник режиссера вынимает изо рта трубку, сплевывает и начинает:

— Грустный, но не лишенный величия образ запечатлевается…

— Заткни глотку! — тихо рычит на него герой-любовник, который то и дело смотрит на часы, словно боится прозевать свой выход.

Высокий, вялый и бледный парень на выходных ролях следит за ползущим навозным жуком в сине-стальном панцире и дразнит его, поддевая концом соломинки.

Я глубоко и часто дышу, стараясь вспомнить забытые запахи, они словно подымаются ко мне из прохладной глубины колодца. Некоторых запахов я не узнаю и не помню, как они называются…

Никто из нас не смеется, правда, гранд-кокет напевает, но мотив звучит так жалобно, так устало… Нет, нам не может быть здесь хорошо, слишком уж здесь красиво!

В конце аллеи появляется павлин, он распускает хвост, и, глядя на этот огромный веер, мы замечаем, что небо позади него становится розовым… Скоро вечер. Павлин медленно направляется к нам, словно вышколенный слуга, которому велено выставить нас за дверь.

— И правда, пойдемте прочь отсюда…

Мои товарищи заспешили, уходят чуть не бегом…

— Знаете, ребятки, мы опоздаем!

Мы все, конечно, понимаем, что не опаздываем на поезд. Но мы бежим от прекрасного сада, от тишины и покоя, от благородной праздности и одиночества, которых мы недостойны. Мы торопимся в гостиницу, в душную гримерную, к слепящим огням рампы. Мы бежим со всех ног, болтая, по-птичьи вскрикивая, в погоне за иллюзией, будто мы живем бурной, стремительной жизнью, будто нам жарко, мы захвачены работой, думать нам некогда, и мы не берем с собой в дорогу ни сожалений, ни угрызений совести, ни воспоминаний…

Мы приехали, мы репетируем

К одиннадцати часам утра мы приезжаем в X., большой город (название особого значения не имеет), где платят неплохо и работать придется много. Публика здесь избалованная, требует знаменитые номера, только что показанные в Париже. Идет дождь, один из тех теплых весенних дождей, от которых хочется спать и слабеют ноги.

После ночи в поезде плотный обед и прокуренная пивная превращают меня в угрюмую капризную тварь, не желающую работать вечером. Но Браг настроен решительно:

— Ну-ну, пошевеливайся! Репетиция в два часа.

— Нет уж, с меня хватит! Пойду в гостиницу и лягу спать. И потом, я не желаю, чтобы ты разговаривал со мной таким тоном!

— Извините, принцесса. Я только хотел просить вас сделать одолжение и побыстрее поднять зад. Нас ждет сырая штукатурка.

— Какая еще штукатурка?

— В помещении. Сегодня будем играть «аль фреско».

Да, я и забыла. Мы открываем новый мюзик-холл, который называется не то «Атлантик», не то «Гигантик», не то «Олимпик», — как океанский пароход.