О! Скажи прямо: я-то изменилась, что да, то да! Не больно сладко играть дуэний в сорок шесть лет, когда кругом столько юных пятидесяти-шестидесятилетних красоток, которые изображают резвушек в театрах на бульварах и отказываются от роли, если их ребенку по пьесе больше двенадцати! Это Сайгон подложил мне такую свинью, состарил меня прежде времени. Знаешь, я там пела в оперетте и театр освещали восемьсот керосиновых ламп.

Кроме этого? Ей-богу, кроме этого ничего нового. Езжу по гастролям, живу как все. Каждый раз говорю, что с меня хватит, что это мое последнее турне. Твержу всем подряд, что хочу стать билетершей или разъездным агентом парфюмерной фирмы, а чем это кончается? Вот я опять у Питара, и ты опять у Питара. Опять мы ищем себе работы и снова впрягаемся в этот воз!..

Молчи! Мне ли не знать, что повсюду снижают плату! Если бы узнали, на сколько я согласилась в этот раз, прощай моя репутация. Ей-богу, они думают, что во время турне людям есть не надо! Учти, у меня еще сестра, как ты знаешь. Мы обе зарабатываем, но ведь и кормиться надо вдвоем. О, малышка сумела приспособиться, мужества ей не занимать!.. Мужества у ней побольше, чем здоровья, о ней уж точно можно это сказать. Играет все, что ни потребуется. Представляешь, мы с ней были в турне у Мираля, пятьдесят дней, спектакль был сборный, три пьесы в один вечер: в первой у нее была роль служанки, накрывающей на стол, — десять строчек, во второй она играла старую крестьянку, которая поучает всех вокруг, это двести строчек, и, наконец семнадцатилетнюю девушку, которую выдают замуж против воли и которая плачет не переставая. Это сколько же ей, горемыке, пришлось гримироваться!

А наши бедняцкие расходы! Взять хотя бы счета-врача и аптекаря; это было той зимой, когда у меня сделался тяжелый бронхит: только за то, что мне ставили пиявки, я заплатила тридцать семь франков. Я репетировала с сорока пиявками на спине, я скрывала, что у меня бронхит. Когда начинался приступ кашля, я уходила в уборную, а то бы, сама понимаешь, мне за два часа подыскали замену!

Я смогла ехать дальше, но лекарства и доктор разорили нас надолго вперед. И тогда малышка взялась делать вязаные вещи, знаешь, такие широкие шерстяные пальто, как сейчас носят, и свитеры в этом же роде, из шерсти. Она работает в дороге, в поезде, и до чего быстро! Когда бывают дальние переезды, по восемь-девять часов, она начинает вязать пальтецо, добивает его в четыре дня и тут же высылает одному торговому дому в Париже. Да, я знаю, тебя-то спасает мюзик-холл! В мюзик-холле еще можно заработать на жизнь. А мне куда прикажешь деться? Во время какого-нибудь очередного турне меня похоронят, и не одну… Не думай, что я корчу из себя неврастеничку! Иногда у меня еще бывают хорошие минуты: в молодости я такая веселая была, от меня все вокруг горело! Если моя печень даст мне три недели роздыху, если я перестану кашлять и если левая нога с распроклятыми венами не будет наливаться такой тяжестью, увидите, какая я на самом деле!

А добавь к этому еще не слишком противных товарищей по труппе, славных людей, которые не будут все свободное время плакаться на бедность, рассказывать, как они болели и как они рожали, и тогда, будь уверена, я еще смогу здорово посмеяться!

При условии, конечно, что с нами не случится ничего такого, вроде истории с Маризо. Как, ты не знала? В газетах об этом не писали, но ты могла услышать в дороге… Мы были… Ах да! Мы были в Бельгии, и лил такой дождь! Мы только что поужинали в отличной пивной, мы с сестрой, Маризо и Жакар… Пока мы расплачивались, Маризо вышел. Ты знаешь, какой он близорукий. И вот он сбился с пути, пошел узкой темной улочкой, а в конце улочки был не то канал, не то река, уж не знаю. Шельда или какая другая: в общем, он падает в воду и его уносит течением.